После шумного факельного шествия, которое привело Джессику в восторг, начались ритуальные сборища, так называемые горские игры, во время которых можно было наблюдать за состязаниями волынщиков, танцоров и силачей, «метающих ствол» (как объяснила ей Нормина до недавнего времени для последнего вида соревнований использовали не бревна, а вырванные ноги у только что забитой коровы).

Локсли был несколько расстроен, что не смог принять участие в состязании силачей, Иэгэн дал ему совет быть благоразумным и позволить телу окрепнуть и принять нормальную форму до начала армейской жизни.

Зато Гавин отличился в этом соревновании — занял первое место среди верзил, метающих ствол. Дружное одобрительное улюлюканье женской аудитории победителю, заставило и Бренну украдкой взглянуть на даннотаровца из подлобья, что вызвало на лице Джессики, заметившей этот взгляд, ликующую улыбку — не зря она с Норминой приложила столько усилий выманить девушку на всеобщее гуляние.

Невозможно отпраздновать Хогманай без зажигательных и веселых шотландских танцев. Особенно часто музыканты Крейгмиллара исполняли два основных — кейли (ceilidh), парный танец ирландского происхождения, нечто среднее между полькой и вальсом, и массовый шотландский сельский танец «Обдери иву» (Strip the Willow), тоже временами напоминающий польку. Местные шутники, подогретые несколькими пинтами пива, иной раз называли этот танец Strip the Widow, в переводе — «раздень вдовушку». Джессика изучала движения пляски взглядом: «дамы и кавалеры» в ярких национальных нарядах, стоя напротив друг друга, образуют два ряда, и чем эти ряды длиннее, тем больше радости испытывают участники и зрители танца. Конечно, самая большая протяженность образуется на Хогманай.

Вообще, надо сказать, танцевальные традиции Шотландии до сих пор очень сильны и заслуживают отдельного разговора. Теперь Джессика Паркенс понимала, что легенды недаром рассказывают о свободолюбивых шотландцах, которым удавалось именно в танце, часто имитирующем боевые действия, наиболее ярко отобразить всю силу своей любви к отчизне.

Тут, в Крейгмилларе, Джессика стала свидетелем того, как в едином порыве участники праздника тысячами децибелов своих голосов затянули традиционную хогманайскую старинную шотландскую балладу Auld Lang Syne («Дни давно минувшие»), слова которой по ее мотивам были увековечены тем же Робертом Бёрнсом:

Забыть ли старую любовь

И не грустить о ней?

Забыть ли старую любовь

И дружбу прежних дней?

За дружбу старую —

До дна!

За счастье прежних дней!

С тобой мы выпьем, старина,

За счастье прежних дней.

Побольше кружки приготовь

И доверху налей.

Мы пьем за старую любовь,

За дружбу прежних дней.

С тобой топтали мы вдвоем

Траву родных полей,

Но не один крутой подъем

Мы взяли с юных дней.

Переплывали мы не раз

С тобой через ручей.

Но море разделило нас,

Товарищ юных дней…

И вот с тобой сошлись мы вновь.

Твоя рука — в моей.

Я пью за старую любовь,

За дружбу прежних дней![22]

Джессика умилялась традицией исполнения баллады: «певцы» подают друг другу руки и начинают распевать эту таинственную и малопонятную песню, между пением все обнимают друг друга и целуются. И этот ритуал — возможно, самый удивительный из всех. Где еще увидишь, чтобы сотни, а местами в Шотландии (как, например, в Эдинбурге) тысячи людей, мужчин и женщин, молодых и пожилых, знакомых и незнакомых, местных и приезжих из других уголков мира, столь искренне и самозабвенно сливались в одном праздничном поцелуе.

Гавин и здесь «не растерялся» — во время ритуального песнопения этой баллады отвоевал место подле Бренны. И тут в голову Джесс пришла мысль ускорить примирение двух данноттаровцев с помощью небольшой хитрости. Джессика вспомнила о ещё одной любопытной традиции шотландцев — «Creaming of the Weel». Та молодая девушка, что первая зачерпнет воды из местного колодца ранним новогодним утром, непременно выйдет замуж в наступившем году, если успеет напоить водой своего избранника до захода солнца. Джессика стала обдумывать ход действий для осуществления внезапно пришедшей идеи.

Пока Паркенс ломала голову, как подстроить задуманное, пение баллады заменили танцами, и Джесс, и Бренну, и Нормину, рядом стоящих, подхватило задорной хороводной вереницей в шумный пляс.

Еще долго веселился народ, покуда утомленные и запаренные крейгмилларцы не уселись перевести дыхание на заранее заготовленные массивные бревна, деревянные колоды и другие подмостки близ пламенеющих костров.

Уставшие рассаживались как им угодно, по интересам: близ своих родных, другов[23], милых сердцу. Наверное, поэтому атмосфера вокруг каждого костерка располагала к тихим песнопениям любимых запевок, россказней небывальщины, потешной или мистичной, к спокойным, дружественным беседам.

Всех леди Маккоул усадил подле своего костра Локсли. Он непрестанно подкидывал в него заготовленный хворост и сушняк. Тут же Иэгэн развлекал Лилиас своими познаниями в том, как встречают этот знаменательный день в других далеких землях. Маргарет не отпускала свою горничную от себя: заметно было, что ей и впрямь в этот поздний час нездоровилось, она была бледна, снова молчалива. Вдова недолго почтила своим присутствием, извинилась перед собравшимися и вернулась в замок, наотрез отказавшись от помощь в сопровождении Джессики или кого бы то ни было. Ее горничная, победно вздернув нос, деловито подхватила под локоть хозяйку и медленно свела ее в господские покои.

Джессика не удержалась и высказалась Локсли:

— Я, признаться, испытываю неловкость. Я долго не верила жалобам на здоровье леди Маргарет, но сегодня увидела, как нелепо ошибалась. Может, она скрывает от всех, что больна чем-то серьезным?

— Я, думаю, время покажет, что вы зря волнуетесь. Иэгэн — хранитель обители Маккоулов, не позволит случиться чему-то дурному с клановцем. Особенно, если это подвластно его молитвам и способностям врачевателя, — пытаясь успокоить словами, Морай присел к Джесс поближе, на место, которое только что покинула Маргарет.

— Наверно, вы правы, я уже не раз убеждалась относительно целительной силы черноризца, — Джесс покосила взгляд на монаха, всё так же мило беседующего с Лилиас: они сидели с другой стороны от костра, немного в стороне. Джессика же выбрала такое место, чтобы в поле ее зрения оставались и ее горничные, которые были возле соседнего огонька обласканны вниманием Гавина.

— Ну вот! Посмотрите на меня! Моё последнее ранение носило смертельный характер, но я не только жив, но и поднят на ноги раньше срока и чувствую себя превосходно! И всё благодаря этому доброму монаху!

— Не напоминайте мне о битве при осаде Данноттара! Поверьте, мне трудно вспоминать те дни, — грустно вздохнула Джессика.

— Вы имеете в виду ваше вынужденное замужество? — не сдержал своего рвущегося через край сочувствия Локсли. Он заметил, что проявил бестактность своим вопросом: Джесс опустила глаза, — Простите мою вольность! — он немного помолчал и снова безудержно еще больше заставил сконфузиться Джессику дальнейшими речами: — Я рад, что мы не одни с вами! Это не позволит мне перейти определенные границы! — но говорил Локсли при этом тихо, стараясь не привлекать к себе внимание других. — Я должен вам сознаться… Вы с первого дня нашего знакомства возымели надо мной безграничную власть!

— Морай! Остановитесь! Прошу вас! Мне кажется, вы слишком много выпили эля сегодня! — взволновалась Джесс.

— Нет! Если я и пьян, то только от счастья, что наконец нашел в себе смелость признаться вам во всем, леди Равенна! Настолько счастлив, насколько удручен горем, оттого, что вы теперь принадлежите моему лучшему другу! Если бы я был представлен вам раньше этого злосчастного венчания, которое не принесло никому счастья… то, возможно, ход событий был бы иным. И вашей руки просил бы Я у вашего отца и Вильгельма! Вы ответили бы мне: да, Равенна? — Локсли с мольбой в глазах искал в ее выражении лица, сиянии глаз, жестах любого знака, дающего положительный ответ или надежду.