А делать что-то из раза в раз одинаковым… скучно. Да и обучение, опыт с самосовершенствованием никто не отменял. Поэтому, с каждой «итерацией» моё мастерство в изготовлении подобных устройств росло и повышалось. Что, естественно, влияло и на конечный результат: мечи становились лучше и лучше. Чтобы это оценить, достаточно было только заглянуть в глаза принимавшего работу Бингвэна. Если в первые «дни» в его взгляде, обращённом на принимаемое изделие, были удовлетворённость и спокойствие, то уже через пару десятков «итераций» в тех же глазах можно было уверенно различить недоумение. Ещё через сколько-то — откровенное удивление. А потом уже и до восхищения не далеко оставалось. А через тысячу, что будет? Шок и неверие? А через две? Три? Пять?

Что? Какие «две, три, пять тысяч»? Ну…

Вот было у вас когда-нибудь такое странное желание, которое можно было бы описать словом «перемотка»? То есть, желание ускорить своё время. Перемотать его вперёд, пропустить лишнее, сосредоточившись, сконцентрировавшись только на том, что тебе действительно интересно? Перестать отвлекаться на посторонние раздражители? Или, если использовать немного другую аналогию: пролистать неинтересные страницы книги со скучным «вбоквелом» левого персонажа, побыстрее вернувшись к основному сюжету книги? Но в жизни, а не в книге?

Не самое здоровое желание, кстати. Говорит о том, что вы не умеете «ценить мгновение» и «находить удовольствие в обыденных мелочах». О том, что вас не удовлетворяет ваша обыденная жизнь, что вы устали от неё и хотите её радикально изменить, но не решаетесь… Наверное.

Но, почему я говорю за вас, если такое вот желание постепенно, не сразу, но потихонечку, день за днём, «итерация» за «итерацией» созрело у меня?

А, значит, говорим мы уже не о ваших гипотетических проблемах, а о моих… насущных.

Однако, в анализ сильно заглубляться и закапываться не будем. Отмечу только сам факт.

А начиналось всё, кстати, совершенно не предвещая настолько серьёзных изменений. Первые пять… или семь (ну, вряд ли десять — хотя, я уже не помню) «итераций» всё шло нормально. Как это может быть «нормальным» для меня.

Я открывал свои глаза чуть раньше звонка будильника (всё того же — бронированного. Как-то рука не поднималась избавиться от него даже теперь, после преда… ухода Борятинской. Нельзя это назвать «предательством», так как она мне ничего и не обещала, на самом-то деле. Помолвкой занимались взрослые. Ни она, ни я в этом не участвовали. Так, какое может быть «предательство» в том, что она не осталась со мной после того, как взрослыми все обязательства были аннулированы?). Поднимался со своей «лежанки», устроенной на дорогом паркетном полу той съёмной жилплощади, которую подобрала нам с ней Алина. Почему не с кровати? Ну, я ведь уже упоминал раньше: не люблю спать на мягком, если под тобой ничего не проминается, то шея и спина меньше к утру затекают. Да и просыпаться получается проще — не возникает это всегдашнее желание ещё понежиться-поваляться. Дома, в мире писателя, у меня такой возможности нет — жена не поймёт, если я буду каждую ночь уползать от неё из кровати на пол. А здесь, здесь можно. Тут мне ни на чьё мнение оглядываться не надо.

Открывал глаза, выключал будильник, поднимался и шёл приводить себя в порядок, чтобы уже за час до рассвета успеть «во все оружии» оказаться в том самом спортивном комплексе, который был выбран нами для проведения занятий.

Почему за час, а не ровно к рассвету? Тут всё ещё проще: чтобы успеть переработать собранные Бингвэном материалы в обещанный ему Артефакт до рассвета соответственно. Часа мне, обычно, вполне на это хватает. Даже время на некоторые дополнительные эксперименты остаётся.

Потом, с рассвета, без перерыва на обед, сон или отдых, проходит наше занятие с Сянем. Пощады и передышки не просим ни я, ни он. Я — понятно, а вот Бингвэн не просит, так как для него это сделка! Крайне, просто бесстыдно выгодная сделка, в которой он получает неравноценно огромную оплату за слишком малый объём работы. А значит: каждая минута — стоит дорого. И он не имеет право не дать мне эту, бесчестно дорого мной оплаченную минуту.

А с последним лучом солнца, прячущегося за горизонт, обучение заканчивается — начинается наш бой. Точнее, на самом деле, то, что начинается бой, совершенно не означает, что заканчивается обучение. Наоборот! Это, как спарринг, который завершает часовую отработку на лапах. В этом бою я честно, со всем старанием и усердием пытаюсь применить всё, чему успел обучиться у Ли. Чем, кстати, немало его шокирую, ведь для него-то прошёл только один единственный день тренировки, жалкие пятнадцать часов, за которые физически невозможно дать мне столько, сколько я показываю в схватке!

Может быть, он и успевает догадаться о том, в чём именно я жульничаю. Вполне возможно, он даже способен понять, с каким именно Даром мой чит связан. Вот только, у него уже совершенно нет времени или возможности что-то изменить: мы бьёмся насмерть. Победить меня, не убивая, он не способен. Разница в наших боевых возможностях не настолько велика. А отступать или давать ему поблажку я, единожды начав бой, уже не собираюсь.

В итоге, день заканчивается моей смертью. Глаза закрываются… и я просыпаюсь в своей кровати мира писателя. А дальше: будний или выходной день, работа, семья, быт… обыденность.

Помните, я ещё… в первой, наверное, книге высказывал свою боязнь «стать наркоманом», подсесть на этот мир, как на морфий? Даже одно из произведений Гоголя приводил в пример. То, где маленький человек решил променять свою жизнь на красочный сон?

Так вот: я, как никогда близко подошёл к этой грани.

Первые «итерации» этой новой «петли», я ещё проживал в мире писателя полный, полноценный день перед возвращением сюда. Потом стал специально заводить себе будильник, который поднимал меня каждый час в течение всей ночи, чтобы за неё одну, в этом мире успело пройти шесть или семь «итераций». Да ещё и днём, после такого прерывистого ночного сна, нет-нет, да и прикемаришь где-нибудь, прикроешь глаза, отключишься минуток на десять-двадцать.

Потом… уже не час, а полчаса между срабатываниями будильника, и, соответственно, двенадцать-восемнадцать «итераций» за ночь.

Потом — двадцать минут… десять…

Где-то, через месяц моей писательской жизни, я ночью уже толком не спал. Только открывал и закрывал глаза, отсчитывая новые и новые «итерации». И даже будильник уже был не нужен. Я сам по себе постоянно засыпал и просыпался, засыпал и просыпался, засыпал и просыпался, успевая погрузиться в спасительный сон, разве что на минутку-другую…

Естественно, этого не хватало для полноценного отдыха, и день в писательском мире я ходил, словно варёный, так же, то закрывая глаза, то открывая…

Долго так продолжаться не могло. Запас прочности нервной системы не бесконечен. Подобные издевательства над собой исчерпывают его очень и очень быстро.

Сколько? Десять дней я в таком режиме смог продержаться? Двенадцать? Восемь? Очень сложно сказать: всё сливалось и путалось в восприятии.

А потом… я перестал просыпаться ночью.

Нет, не перестал «возвращаться» в тело писателя. Нет. Но перестал просыпаться.

Погибая вечером от меча Сяня, я чувствовал, ощущал себя в его «шкуре», понимал, осознавал это, но… ещё я осознавал, что всё ещё сплю. И не имел никакого желания нарушать этот сон. Я, как бы это… очень грубо и приблизительно говоря, залетал в своё тело, проверял, что оно цело, оно в порядке, что могу в него ещё залететь, после чего… летел дальше. Не тратя лишнего времени на переключение из одной жизни в другую, возвращался назад в мир Княжича, к своему бесконечному дню занятий с Мастером Боевых Искусств Поднебесной.

И всё.

С этого момента, я потерял счёт времени. Потерял любые ориентиры, по которым ещё мог бы хоть как-то, хоть приблизительно посчитать «итерации». Сколько их? Сто или тысяча? Две сотни или двадцать тысяч?

Нет ориентиров. Ни материальных, ни даже метафизических.