Пожалуй, самым удивительным в этом гриппе было то, что в момент его появления человечество добилось великих успехов в медицине. Но когда у американских солдат начали проявляться симптомы, специалисты оказались в тупике. Джон Барри в книге «Великий грипп» (The Great Influenza, 2004) рассказывает, как у моряков неожиданно начиналось кровотечение из носа и ушей, а другие кашляли кровью. «Некоторые кашляли так сильно, что вскрытие показывало, что у них разрывались мышцы живота и хрящи грудной клетки, — пишет Барри. — Многие находились в горячке или жаловались на сильные головные боли, словно кто-то вбивал клин им в череп чуть ниже глаз». Кожа некоторых заболевших приобретала странный цвет. У кого-то «губы и кончики пальцев синели», а у кого-то кожа «темнела так сильно, что невозможно было понять, белый перед тобой или негр».
За пару месяцев до появления этих необычных симптомов было проведено вскрытие моряков с британского корабля, умерших после сходной болезни. Вскрытие показало, что «их легкие напоминали легкие солдат, погибших от ядовитых газов или легочной чумы».
Более тревожной была скорость и широта распространения болезни, несмотря на попытки изолировать тех, кто имел контакт с заболевшими, но пока не демонстрировал симптомов заболевания. Барри пишет: «Через четыре дня после прибытия бостонского отряда девятнадцать моряков были госпитализированы в Филадельфии… Несмотря на немедленную изоляцию их самих и всех, с кем они могли контактировать, на следующий день в больнице оказались восемьдесят семь моряков… Через два дня их со странной болезнью слегло шестьсот человек. В больнице кончились свободные кровати. Персонал начал заболевать». Поскольку госпиталь был переполнен, заболевших стали отправлять в гражданские больницы, а военные продолжали курсировать между военными базами страны, заражая новых людей.
То, что началось в Филадельфии — по крайней мере, в самой опасной форме, — быстро распространялось. В мире все еще шла война. Современные транспортные средства быстро перемещали людей между странами, и вирус распространялся гораздо быстрее, чем во время любой пандемии прошлого. Сочетание эпидемии с началом истинной глобализации было чудовищным[204]. В разгар эпидемии целые американские города практически замирали. Все места, где могли собираться люди, наглухо закрывали, чтобы не распространять болезнь[205]. Люди не ходили на работу и в школы. В некоторых местах само функционирование общества оказалось под угрозой — так велик был страх перед заражением[206]. Эпидемия стихла к 1920 году. По оценкам современных эпидемиологов, грипп убил от пятидесяти до ста миллионов человек. «Примерно половину умерших составляли молодые мужчины и женщины двадцати-тридцати лет, — пишет Барри. — Если верхняя оценка смертности справедлива, то можно сказать, что от 8 до 10 процентов молодежи, жившей в то время, были убиты вирусом»[207].
Болезнь была уникальна не только количеством жертв, но и короткой продолжительностью своей страшной жатвы. Хотя она продолжалась два года, «две трети смертей произошли за первые двадцать четыре недели, и более половины этих смертей пришлось на период с середины сентября до начала декабря 1918 года». Такая высокая смертность за такой короткий период дезориентировала и дестабилизировала общество.
Все это произошло в эпоху, когда мы уже много знали о биомедицине. Мы знали, что болезни распространяют бактерии, мы понимали, что нужно сократить контакты, чтобы не заразиться. Врачи быстро поняли, что моряков в Филадельфии убила особая разновидность гриппа, но болезнь была не похожа на все, что они видели прежде, и они ничего не могли сделать. Заразилась пятая часть населения планеты, и пять процентов умерли. В численном выражении это была самая смертельная пандемия, поразившая человечество, но в процентах она не шла ни в какое сравнение с Черной смертью, царившей в Европе в середине XIV века. Человечество было на волоске от гибели — болезнь была опасной и распространялась стремительно, но все могло быть гораздо, гораздо хуже.
И может быть. Сегодня мы так же высокомерны, как и поколение, которое поразила испанка. Современная эпидемия, сравнимая с пандемиями прошлого, большинству современных людей кажется фантастикой, а не реальной возможностью[208]. Но те, кто регулярно работает с инфекционными болезнями и видит, какое влияние болезни, подобные Черной смерти (например, Эбола или вирус Марбург), оказывают на изолированные сообщества, отлично представляют, как вирус геморрагической лихорадки в одном регионе мира или разновидность птичьего гриппа в другом могут напомнить нам, что наша цивилизация, как и «Титаник», вовсе не является непотопляемой. И для ее гибели вовсе не нужно что-то новое.
11 сентября 1978 года британка Дженет Паркер стала последним человеком, официально умершим от оспы. Странно, что она заразилась, потому что к тому времени болезнь была практически искоренена во всем мире. Редкие случаи заражения обычно случались в отдаленных регионах — в сельских районах субтропиков. Паркер же заразилась оспой в современном Бирмингеме, в самом центре Соединенного Королевства. Она работала в лаборатории, где изучали образцы этой смертельной болезни, и, по-видимому, заразилась именно там. Она была привита от оспы — но слишком давно[209].
Из-за заражения Паркер Всемирная организация здравоохранения постановила разместить все образцы в двух сверхнадежных хранилищах. Именно там сегодня живут два образца оспы — один в Соединенных Штатах, другой в России[210]. С тех пор ведутся споры, не следует ли уничтожить эти образцы, чтобы устранить угрозу раз и навсегда. Правительства США и России выступают против, говоря, что образцы важны для изучения и когда-нибудь могут понадобиться[211].
В 2011 году в «Нью-Йорк Таймс» была опубликована статья Кэтлин Сибелиус, тогдашнего министра здравоохранения и социального обеспечения США. В ней она обосновывала свое мнение о том, что образцы нужно сохранить. Она говорила, что другие государства могут тайно хранить собственные образцы, а какие-то, забытые или снабженные неточными ярлыками, могут оказаться где угодно. «Хотя хранение образцов может быть связано с незначительным риском, США и Россия считают, что уничтожать их гораздо опаснее… Глобальное сообщество здравоохранения полагает, что все государства действуют в духе доброй воли. Однако никто еще не пытался проверить и подтвердить исполнение просьбы ВОЗ (об уничтожении живых образцов оспы). Вполне возможно, что в мире существуют неучтенные или попросту забытые образцы».
И действительно, мы находили такие образцы оспы — и не раз[212]. Остается лишь надеяться, что террористам это не удастся.
Традиционный патоген, подобный Черной смерти, уже использовался для биологического оружия. Одна из теорий о происхождении Черной смерти заключалась в том, что в Европу болезнь занесли монголы и она быстро распространилась в городах — утверждали, что монголы перекидывали зараженные трупы через крепостные стены. Правда это или нет, но в 30–40‑е годы японские военные сознательно заражали чумой блох и рассеивали их над китайскими городами.
С тех пор бактериологическое оружие прошло большой путь. Сегодня идея использования против населения патогенов, переносимых по воздуху, пугает сильнее и может нанести куда больший вред, чем любое другое оружие глобальных арсеналов. Ядерное и химическое оружие ужасны, но все они имеют свои ограничения. Смертельный патоген может передаваться от человека к человеку и будет убивать в течение поколений (или вечно). Подобная искусственная чума может оказаться хуже всего, что некогда приготовила человечеству природа[213].
