– Дед ваш – достойный старик, какого только я знала, он ангел-хранитель нашей семьи, – да помянет он меня в своих благих молитвах!

Я не мог вымолвить ни слова, губительный яд, вошедший в меня с ее поцелуем, кипел и горел во всех моих жилах, во всех моих нервах.

Вошла фрейлейн Адельгейда; неистовство внутренней борьбы прорвалось потоком горячих слез, которых я не мог удержать. Адельгейда с удивлением и скептической улыбкой посмотрела на меня – я готов был ее убить. Баронесса протянула мне руку и с неизъяснимой нежностью сказала:

– Прощайте, милый друг! Прощайте! Навеки! Помните, что, быть может, никто лучше меня не понимал вашей музыки. Ах! Эти звуки будут долго-долго отзываться в моей душе.

Я принудил себя сказать несколько бессвязных вздорных слов и опрометью бросился в свою комнату.

Старик мой уже спал. Я остался в зале; я упал на колени, я громко рыдал, – я призывал имя возлюбленной, одним словом, предался всем дурачествам любовного безумия, и только громкий окрик пробужденного моим беснованием деда: «Тезка, мне сдается, что ты рехнулся или опять сцепился с волком? Проваливай в постель!» – только этот окрик загнал меня в комнату, где я улегся спать, твердо решив грезить во сне только о Серафине.

Дело было за полночь, когда я, все еще не уснув, заслышал голоса, беготню и хлопанье дверей. Прислушиваюсь – и до меня доносятся приближающиеся шаги по коридору; дверь в залу отворяется, и вот уже стучат к нам в комнату.

– Кто там? – громко спрашиваю я, тогда за дверью заговорили:

– Господин стряпчий, господин стряпчий, пробудитесь, пробудитесь!

Я узнал голос Франца и, когда спросил: «Уж не пожар ли в замке?» – дед проснулся и закричал:

– Где пожар? Где опять объявилось проклятое бесовское наваждение?

– Ах, вставайте, господин стряпчий, – упрашивал Франц, – вставайте, господин барон требует вас к себе.

– Что надобно от меня барону? – спросил дедушка. – Что ему от меня надобно в ночную пору? Разве он не знает, что вся юриспруденция отправляется на покой вместе со стряпчим и так же хорошо почивает, как и он сам?

– Ах, – вскричал Франц в тревоге, – дражайший господин стряпчий, да подымитесь, ради бога, – госпожа баронесса при смерти!

С воплем ужаса вскочил я с постели.

– Отвори Францу дверь! – крикнул дед; обеспамятовав, я сновал по комнате, не находя ни двери, ни замка. Старик принужден был мне пособить; Франц вошел, бледный, со смятенным лицом; он зажег свечи. Едва мы накинули платье, как услышали в зале голос барона: «Могу ли я поговорить с вами, любезный Ф.?»

– А ты-то, тезка, чего ради оделся, барон ведь посылал только за мной? – спросил старик, намереваясь идти.

– Я пойду туда – я должен ее увидеть и потом умереть, – проговорил я глухо и словно уничтоженный безутешной скорбью.

– Вот как! Ты хорошо придумал, тезка. – Сказав это, дед захлопнул дверь перед самым моим носом, да так сильно, что все петли зазвенели, и запер ее снаружи. В первую минуту, возмутившись таким принуждением, я хотел вышибить дверь, но потом рассудил, что такое необузданное бешенство может иметь лишь пагубные последствия, и решил дождаться возвращения старика, а там уже во что бы то ни стало уйти из-под его опеки. Я слышал, как дед жестоко спорил с бароном, слышал, что они много раз поминали мое имя, но больше ничего разобрать не мог. С каждой секундой положение мое становилось все убийственнее. Наконец я услышал, что барону сообщили какое-то известие, и он поспешно удалился. Старик воротился в комнату.

– Она умерла! – закричал я, бросившись ему навстречу.

– А ты спятил, – спокойно перебил он меня, взял за плечи и посадил на стул.

– Я пойду туда, – кричал я, – я пойду туда, я увижу ее, хотя бы это стоило мне жизни!

– Изволь, милый тезка, – сказал старик, заперев дверь, вынув ключ и опустив его в карман. И вот я, воспламенясь слепою яростью, схватил заряженное ружье и закричал:

– Здесь, не сходя с места, я всажу себе пулю в лоб, когда вы тотчас не отопрете мне двери!

Тут старик подошел вплотную ко мне и сказал, пронизывая меня взглядом:

– Мальчик, неужто ты возомнил устрашить меня своей пустой угрозой? Неужто ты думаешь, что мне дорога твоя жизнь, когда ты в ребяческом безрассудстве швыряешь ее как негодную игрушку? Какое тебе дело до супруги барона? Кто дал тебе право докучливым болваном вторгаться туда, где тебе не следует быть и где тебя вовсе не спрашивают? Или ты собрался разыграть влюбленного петушка в строгую годину смерти?

Униженный, я упал в кресло. После некоторого молчания старик, смягчившись, продолжал:

– Так знай, что сказанная смертельная опасность, по всей вероятности, вовсе не грозит баронессе, – фрейлейн Адельгейда приходит в волнение от всякого пустяка; упадет ей на нос капля дождя, так она уже кричит: «Какая ужасная непогода!» К несчастью, вся эта тревога дошла до старых тетушек, которые с неуместными слезами явились и натащили целый арсенал живительных капель – жизненных эликсиров и бог весть чего еще, – только всего лишь глубокий обморок! – Старик замолчал: верно, он заметил мою внутреннюю борьбу. Он прошелся несколько раз по комнате, стал опять передо мною, рассмеялся от всего сердца и сказал: – Тезка, тезка! Какую же глупость ты отмочил? Ну вот! Не иначе как сам сатана на все лады морочит нас здесь, а ты крепко попался ему в лапы и пляшешь под его дудочку. – Он опять прошелся взад и вперед и потом продолжал: – Сон уже пропал, и я полагаю, не худо будет выкурить трубку и так скоротать остаток ночи и темноты. – С этими словами старик вынул из шкафа в стене глиняную трубку и, мурлыча какую-то песенку, долго и тщательно набивал ее табаком, потом стал рыться в бумагах, вырвал листочек, свертел фидибус и разжег трубку. Пуская густые облака дыма, он проговорил сквозь зубы: – Ну, тезка, как там у тебя вышло с волком-то?

Не знаю почему, спокойное поведение деда оказывало на меня весьма странное действие. Мне чудилось, будто я уже не в Р…зиттене, что баронесса где-то далеко-далеко, и я могу достичь до нее только на крыльях воображения. Последний вопрос старика вызвал во мне досаду.

– Что ж, – сказал я, – вы находите мое охотничье приключение столь забавным, столь достойным осмеяния?

– Нимало, – возразил старик, – нимало, любезный тезка, но ты мне поверишь, какую потешную рожу строит такой вот несмышленыш и как уморительно ведет он себя, когда господь Бог ниспошлет ему какое-нибудь приключение. Был у меня в университете приятель, скромный, спокойный, рассудительный малый. Случай замешал его, хотя он никогда не подавал к тому повода, в какое-то дело чести, и он, кого большая часть буршей считала трусом, простофилей, повел себя с таким решительным мужеством, что все диву давались. Но с того времени он совсем переменился. Из прилежного рассудительного юноши превратился в заносчивого хвастливого забияку. Он кутил, буйствовал и дрался, все ради глупого ребячества, и не унялся до тех пор, покуда старшина землячества, которое он оскорбил самым грубым образом, не заколол его на дуэли. Я рассказываю тебе все это, тезка, просто так, а ты уж думай по сему случаю что хочешь. А теперь, возвращаясь к баронессе и ее болезни… – Тут в зале послышались тихие шаги, и мне почудилось, что по воздуху проносятся ужасные вздохи. «Ее уже нет!» – мысль эта пронизала меня как убийственный удар молнии. Старик поспешно встал и громко окликнул:

– Франц! Франц! – «Слушаю, господин стряпчий», – ответили за дверью. – Франц, – продолжал мой дед, – помешай уголья в камине и, коли можно, приготовь нам по чашке чаю. Чертовски холодно, – обратился он ко мне, – лучше уж мы потолкуем там, сидя у камина. – Старик отпер дверь, я машинально последовал за ним.

– Ну, как там дела? – спросил дед у кастеляна.

– Э, да что там, – отвечал Франц, – все было не так страшно; госпожа баронесса совсем оправилась и полагает, что приключился маленький обморок от дурного сна.

Я едва не закричал от радости и восторга, но строгий взгляд старика осадил меня.