Эта чародейственная способность заключается в трех огнистых волосках на темени малютки. Всякое прикосновение к этим волоскам и даже ко всей голове для него болезненно и гибельно. И потому фея преобразовала его от природы редкие и щетинистые волосы в густые прекрасные локоны, рассыпающиеся по плечам. Защитив таким образом его голову, она скрыла ими ее огнистую полоску. Каждый девятый день она сама причесывала малютку золотым гребнем, и эта прическа уничтожала все, что против него ни предпринимали. Но этот магический гребень разбился об сильнейший талисман, который мне удалось подсунуть, когда ей вздумалось посетить меня. Теперь все дело в том, чтоб вырвать эти три огнистые волоска — и он обратится в прежнее ничтожество. Тебе, любезный Бальтазар, предоставлено это разочарование. У тебя достаточно для этого и мужества, и силы, и ловкости. Возьми это стеклышко: когда встретишься с Циннобером, подойди к нему поближе, посмотри в этот лорнет на голову урода, и ты тотчас увидишь три огнистые волоска, лежащие отдельно от других. Схвати его покрепче и вырви их разом, не обращая внимания на его писк, и сожги их тотчас. Вырвать же их разом и сжечь в то же мгновение необходимо, иначе они могут наделать еще много вреда. Поэтому бросайся на урода, когда заметишь поблизости пылающий камин или свечу.
— О, Проспер! — воскликнул Бальтазар, — я не заслуживаю такой доброты, такого великодушия! Проклятая недоверчивость! Теперь я живо, живо чувствую, что близится конец моих страданий, что отверзаются златые врата небесного счастия.
— Я люблю юношей, — продолжал Проспер Альпанус, — в груди которых живет страстное стремление и любовь, звучат еще чудные аккорды мира дальнего, полного чудес, мира, в котором я родился. Только счастливцы, одаренные этой внутренней музыкой, могут назваться поэтами, хотя и ругают этим именем многих, которые, схватив первый попавшийся под руку контрбас, принимают бессмысленный шум слепящих под их смычком струн за прекраснейшую музыку, вырывающуюся из их собственной груди. Я знаю, любезный Бальтазар, что тебе часто кажется, будто ты понимаешь журчанье ручья, шелест листьев, будто вспыхивающая вечерняя заря говорит тебе так ясно, вразумительно. Да, Бальтазар, в те мгновения, ты понимаешь в самом деле дивные голоса природы, потому что из твоей же груди возникает божественный звук, возбуждаемый дивной гармонией глубочайшей сущности природы. Ты играешь на фортепьяно и потому должен знать, что взятому тону отзываются все созвучные. Этот закон природы не одно пустое сравнение. Ты поэт и поэт высший, чем полагают многие, которым ты читал свои опыты переложений на бумагу пером и чернилами этой внутренней музыки. Конечно, опыты эти еще не так важны; но ты отличился в историческом стиле, изложив с прагматическою точностью и ширью историю любви соловья к пурпуровой розе, историю, которой я был очевидцем. Да, это сочинение очень недурно.
Проспер Альпапус остановился. Бальтазар смотрел на него в недоумении, не понимая, каким образом Проспер мог принять его фантастическое сочинение за исторический опыт.
— Тебя удивляют мой речи, — продолжал Проспер Альпанус, улыбаясь, — многое кажется тебе странным? Вспомни, однако ж, что, по приговору благоразумных людей, я лицо, которому позволяется являться только в сказках; а ты знаешь, любезный Бальтазар, что сказочные лица могут странничать и болтать всякий вздор, сколько душе угодно, особливо, если в этом вздоре скрывается нечто ничем не опровергаемое. Но далее. Фея Розабельверде приняла под свое покровительство уродливого карлика, а я тебя. Итак, слушай же, что я думаю для тебя сделать. Вчера у меня был чародей Лотос; он привез мне тысячи поклонов и тысячи жалоб от принцессы Бальзамины, которая пробудилась от сна и простирает ко мне страстные объятия сладостными звуками «Хартас-Вады», прекраснейшей поэмы, которая была нашей первой любовью. И старый друг мой, министр Юхи, кивает мне дружественно с Полярной звезды!.. Я должен отправиться в дальнюю Индию. Мне хочется, чтоб моя дача досталась тебе; завтра я еду в Керепес и оставляю форменную дарственную запись, в которой подписываюсь твоим дядей. Когда мы уничтожим чары Циннобера, ты являешься к профессору Моис Терпину владельцем прекраснейшей дачи, просишь руки прелестной Кандиды, и он тотчас же дает свое согласие. Мало этого. Если ты переедешь с Кандидой в мой сельский домик, счастие твоего супружества упрочено. За прекрасными рощами растет все необходимое для кухни; кроме чудеснейших плодов, отличная капуста и вообще такие овощи, каких поискать во всем околодке. У твоей жены всегда будет прежде всех и салат и спаржа. Самая кухня устроена так, что из горшков никогда ничто не перебегает через края и никакое блюдо не подгорает и не перепревает, хотя бы опоздало целым часом. Ковры, стулья, диваны и столы таковы, что как бы служители ни были неопрятны, не принимают никакого пятна; фарфор и хрусталь не бьются, как их ни колоти, хоть о камень. Всякий раз, когда жене твоей вздумается заняться стиркой, на большом луг позади дома будет прекрасная погода, хотя бы вокруг шел ливень. Коротко, любезный Бальтазар, там все так устроено, чтоб ты мог насладиться семейным счастием с своей прекрасной Кандидой мирно, безмятежно. Однако ж мне пора домой; надобно еще заняться с другом Лотосом приготовлениями к дальнему пути. Прощай, любезный Бальтазар!
Сказав это, он свистнул раз, другой, и стрекоза, жужжа, прилетела в то же мгновение. Он взнуздал ее, сел и полетел, но через минуту воротился и сказал:
— Я было совсем забыл о твоем друге Фабиане. В припадке шутливости я наказал его немного жестоко за самонадеянность. В этой табакерке лекарство.
Тут он подал Бальтазару маленькую черепаховую табакерочку и скрылся в лесу, который еще сильнее зазвучал гармоническими аккордами.
Бальтазар положил в карман и табакерку и лорнет, данный для разочарования Циннобера, и пошел в деревеньку Хох-Якобсхейм, радостный, восторженный.
VIII.
Как Фабиана приняли по его длинным фалдам за сектатора и возмутителя. — Как князь Варсануфиус бросился за экран и кассировал генерал-директора естественных дел. — Как Циннобер бежал из дома Моис Терпина. — Как Моис Терпин хотел выехать на птице, сделаться императором и потом пошел спать
Ранехонько поутру, когда еще никого не было на улицах, прокрался Бальтазар в Керепес и прямо к другу Фабиану.
Когда он постучался в дверь, слабый, болезненный голос закричал ему: «Войдите!»
Бледный, с осунувшимся лицом лежал Фабиан на постеле.
— Друг! — воскликнул Бальтазар, — ради Бога, скажи, что с тобой случилось?
— Ах, я пропал, — говорил Фабиан, с трудом приподнимаясь с постели, — пропал решительно. Проклятое колдовство мстительного Проспера Альпануса губит меня.
— Как колдовство? Да ведь ты не веришь таким вздорам?
— Ах, я верю теперь всему: и колдовству, и колдунам, и земляным и водяным духам, и гномам и альпам — и всему, всему, чему хочешь. Ты помнишь, как осрамил меня сюртук, когда мы возвращались от Проспера; но еще хорошо, если б этим кончилось. Погляди вокруг себя, любезный Бальтазар.
Бальтазар повернулся и увидал на всех стенах, стульях и столах бесчисленное множество фраков, сюртуков и курток всех возможных цветов и покроев.
— Что это значит? — спросил изумленный Бальтазар. — Уж не задумал ли ты торговать платьем?
— Не смейся, друг! Все это платье заказывал я лучшим портным, надеясь избавиться ужасного проклятья, отяготевшего над моими сюртуками. Напрасно; не пройдет минуты, и рукава лезут вверх, а фалды вниз. В отчаянии, я велел сшить вот эту куртку с бесконечно длинными рукавами. Теперь, думал я, укорачивайтесь, рукава, удлиняйтесь, полы, тем лучше, вы только что придете в должное положение. Не тут-то было! Через несколько минут та же история, как и с прочим платьем. Все искусство славнейших портных бессильно против этой дьявольщины. Само собой разумеется, что меня осыпали насмешками везде, куда ни показывался; но этого мало. Невинное упрямство, с которым я являлся везде в таких дьявольских костюмах, родило еще худшие последствия. Женщины прокричали меня тщеславным пошляком, уверяя, что я обнажаю руки наперекор всякому приличию из тщеславия, вообразив, что они необыкновенно красивы. Теологи объявили меня сектатором[14]; спорили только, принадлежу ли я к рукавистам или фалдистам, соглашаясь, впрочем, что обе секты чрезвычайно опасны, потому что допускают совершенную свободу воли и осмеливаются думать что угодно. Дипломаты приняли меня за решительного возмутителя, утверждая, что я хочу своими длинными фалдами возбудить в народе ропот, восстановить его против правительства и вообще принадлежу к тайному обществу, условный знак которого — короткие рукава; что уже давно замечаются следы короткорукавников, которые так же или даже страшнее иезуитов, потому что стараются вводить поэзию, столь вредную для всякого государства, и сомневаются даже в безгрешности князя. Коротко — дело принимало с каждым днем серьёзнейший оборот, и наконец меня потребовали к ректору. Я предвидел несчастие, если надену опять сюртук, и потому явился к нему в жилете. Полагая, что я явился к нему в таком виде в насмешку, ректор вышел из себя и решил, что если через восемь дней я не явлюсь к нему в пристойном сюртуке, то буду непременно изгнан. Нынче кончается срок! Проклятый Проспер Альпанус!
