— Не угодно ли вам взглянуть сюда? — сказал Проспер, показывая на гороскоп Бальтазара.
— Да, — воскликнула фея с грустью, посмотрев на гороскоп, — если так, я должна уступить. Бедный Циннобер!
— Сознайтесь, однако ж, сударыня, что дамам нравятся странности часто до безумия; что нередко, увлекаясь мгновенною прихотью, они совсем и не замечают, что разрушают чистейшие отношения других. Циннобер не избежит своей участи; но из уважения к вашей добродетели, к вашей красоте, сударыня, я даю ему возможность достигнуть еще одной, незаслуженной почести.
— Прекраснейший, добродетельнейший человек, будьте моим другом!
— Навсегда! Моя дружба, мое истинное расположение к вам, прелестная фея, вечны. Обращайтесь ко мне смело, во всяком случае и — о, приезжайте ко мне пить кофе, как только вам вздумается!
— Прощайте, могущественный маг. Никогда не забуду я ваших ласк и этого кофе! — воскликнула девица фон-Розеншён, сильно растроганная, и встала.
Проспер Альпанус проводил ее до ворот парка, оглашавшегося всеми дивными звуками.
У ворот стояла, вместо кареты девицы, хрустальная колесница Проспера Альпануса, запряженная единорогами; на запятках стоял жук, помахивая блестящими крылушками, а на козлах сидел серебристый фазан, держа золотые вожжи в клюве и преумно посматривая на прелестную деву. А когда колесница, издавая дивные звуки, понеслась по лесу, прежнее блаженное время воскресло в памяти девицы фон-Розеншён.
VII.
Как профессор Моис Терпин изучал природу в княжеском погребе. — Mycetes Belzebub. — Отчаяние студента Бальтазара. — Чрезвычайно выгодное влияние хорошо устроенного сельского домика на семейное счастие. — Как Проспер Альпанус подал Бальтазару черепаховую табакерку и потом уехал
Бальтазар, скрывавшийся в деревеньке Хох-Якобсхейм, получил из Керепеса от референдариуса Пульхера письмо следующего содержания:
«Любезнейший Бальтазар! наши дела идут все хуже и хуже.
Враг наш, гадкий Циннобер, сделан министром иностранных дел и получил орден Зеленопятнистого Тигра с двадцатью пуговками. Он сделался любимцем князя и делает все, что хочет. Профессор Моис Терпин вне себя от восторга и надулся ужаснейшим образом. Чрез посредство своего будущего зятя он получил место генерал-директора всех естественных дел в государстве, — место чрезвычайно выгодное. В силу своего генерал-директорства он цензирует и поверяет солнечные и лунные затмения и предсказания о погоде во всех календарях, позволенных в государстве; преимущественно же занимается исследованием природы в столице и в округе. На этот предмет ему доставляют из княжеских лесов драгоценную дичь и всякого зверя, которых, для лучшего исследования, он жарит и ест. Теперь, по словам его, он пишет трактат о причинах, почему вино имеет вкус и действия, отличные от воды. Для-ради этого трактата Циннобер, которому он хочет посвятить его, выхлопотал ему позволение штудировать ежедневно в княжеском погребе. Он уже выштудировал пол-оксхофта[12] старого рейнвейна и несколько дюжин шампанского и теперь напал на бочку с аликанте. Погребщик в отчаянии. Таким образом он может удовлетворить всем своим гастрономическим потребностям и вел бы покойнейшую и счастливейшую жизнь, если б не был обязан по временам, когда, например, град опустошит поля, ездить в округу, для объяснения княжеским арендаторам, почему шел град, чтоб эти глупцы имели хоть кроху науки, вперед остерегались подобных случаев и не требовали прощения откупных сумм по несчастию, в котором никто не виноват, кроме их самих.
Министр никак не может забыть твоих побой. Он поклялся отмстить тебе, и потому ты никак не должен показываться в Керепес. И меня преследует он за то, что я подсмотрел, как причесывала его в саду какая-то крылатая дама. До тех пор, пока Циннобер будет любимцем князя, мне не получить порядочного места. — Уж верно сама судьба хочет, чтоб я беспрестанно встречался с этим уродом и всякий раз так, что, кажется, не миновать неприятностей? Недавно стоял он в зоологическом кабинете во всем параде, при шпаге, с звездой и лентой, как обыкновенно опершись на тросточку и поднявшись на цыпочки перед стеклянным шкафом с редчайшими американскими обезьянами. Несколько иностранцев, осматривавших кабинет, подходят к тому же шкафу, и один из них, заметив крошку, восклицает: «Какая прелестная обезьянка, — прекраснейшее животное — краса всего кабинета. Скажите, как ее имя и откуда родом?» — «Ваша правда, прекраснейший экземпляр! — отвечал смотритель кабинета с подобающею важностью, трепля Циннобера по плечу. — Это так называемый Mycetes Belzebub — Simia Belzebub Linnei — niger, barbatus, podiis caudaque apice brunneis[13] из Бразилии». — «Милостивый государь! — крикнул крошка гневно, — вы с ума сошли! Какой я Belzebub caudaque — я Циннобер, министр Циннобер и кавалер Зеленопятнистого Тигра с двадцатью пуговками!» Я стоял поблизости и не мог удержаться от смеха. «И вы здесь, г. референдариус!» — просипел он мне, и глаза его налились кровью. Бог знает как, только путешественники все-таки принимали его за прекраснеийшую, никогда не виданную обезьяну и совали ему в рот орехи и другие сласти. Циннобер пришел в такое бешенство, что не мог ни проговорить слова, ни двинуться с места. Позванный лакей взял его на руки и снес в карету.
Не знаю почему, но этот случай подал мне какую-то надежду. Это первая неудача урода. Знаю только, что недавно поутру он возвратился из сада в ужаснейшем расстройстве. Верно, крылатая дама не явилась, и в самом деле, краса волос его исчезла. Говорят, что они клочьями висят по спине и что князь как-то сказал ему: «Любезнейший министр, пожалуйста, не пренебрегайте вашей прической; я пришлю к вам моего парикмахера». На что Циннобер отвечал очень учтиво, что выбросит его в окно, если он явится. «Великая душа, ты решительно недоступна!» — воскликнул князь и зарыдал.
Прощай, любезный Бальтазар! Надейся и берегись, чтоб тебя не схватили».
В отчаянии от всего, что писал к нему друг Пульхер, Бальтазар бросился в чащу леса.
— И я еще должен надеяться, — восклицал он громко, — тогда как последняя надежда исчезла, когда погасли все звезды и мрачная, черная ночь обняла меня безутешного! Злобная судьба! Не сумасшедший ли я, что положился на Проспера Альпануса, на Проспера Альпануса, соблазнившего меня своими адскими проделками, выгнавшего меня из Керепеса, перенесши удары, которыми я осыпал обманчивый призрак, на настоящую спину Циннобера! Ах, Кандида! Если б я мог, по крайней мере, забыть это небесное создание! Нет, сильнее, пламеннее, чем когда, горит теперь любовь моя к тебе; везде видится мне твой прелестный образ. Ты улыбаешься, простираешь ко мне руки! О, я ведь знаю, ты любишь меня, Кандида! И я не могу уничтожить адских чар, тебя опутавших! Жестокий Проспер! Что я тебе сделал, за что дурачишь ты меня так зло?
Смерклось; все переливы леса слились в одну темную серь. Вдруг между деревьями что-то заблестело, как будто вспыхнувший запад, и тысячи насекомых, шумя крылушками, жужжа поднялись на воздух. Блестящие жуки летали взад и вперед, и между ими порхали разноцветные бабочки, рассыпая вокруг себя благоухающую цветочную пыль. Стрекотанье и жужжанье перешло мало-помалу в тихую, упоительную музыку, которая разлила какое-то сладостное спокойствие по всему существу бедного Бальтазара. Сильнее засверкало над ним, и, взглянув вверх, он увидал с удивлением Проспера, летавшего верхом на каком-то чудном насекомом, очень похожем на разноцветную, блестящую стрекозу.
Проспер спустился на землю и стал подле Бальтазара, а стрекоза порхнула в кусты и впала в пение, раздавшееся по всему лесу.
Он прикоснулся дивно блестящими цветами, которые держал в руке, к голове юноши, и Бальтазар встрепенулся, надежда воскресла в груди его с новой силой.
— Ты ошибаешься, — начал Проспер Альпанус кротко, — называя меня коварным, жестоким, тогда как я овладел наконец чарами, грозившими твоему счастию, и в то же мгновение бросился на любимого коня моего, чтоб поскорей увидать тебя. Но я знаю, ничего нет ужаснее мучений любви, ничего нет нетерпеливее влюбленного. Я прощаю тебе, потому что и со мной было не лучше, когда, лет тысячи за две, я любил индийскую принцессу Бальзамину и в отчаянии вырвал бороду лучшему другу моему, чародею Лотосу. Во избежание подобного несчастия, я брею свою, как ты сам видишь. Но рассказывать тебе все подробности этого приключения было бы теперь решительно некстати, потому что каждый влюбленный любит слушать только о своей любви, почитая только ее достойным предметом разговора, как великий поэт слушает охотно только свои собственные стихи. Итак, к делу. Уродливый Циннобер — сын бедной крестьянки, и настоящее прозвание его крошка Цахес. Громкое же имя Циннобера принято им единственно из тщеславия. Девица фон-Розеншён, или, лучше, знаменитая фея Розабельверде, нашла этого урода на дороге. Она думала вознаградить его недостатки дивною, таинственной способностью, вследствие которой «всё, что другие в присутствии его делают, говорят и даже думают хорошего, приписывается ему; в обществе прекрасных, умных и образованных людей кажется и он прекрасным, умным и образованным и всегда выше, превосходнее того, с кем приходит в соприкосновение».
