Проспер потянул за один из шнурков, висевших вокруг потолка; одна из гардин распахнулась: за ней показалось множество больших фолиантов в блестящих золотистых переплетах и прекрасная, легонькая лесенка из кедрового дерева спустилась вниз. Альпанус взобрался на нее, снял с верхней полки один из фолиантов и, тщательно смахнув с него пыль пучком павлиньих перьев, положил на мраморный стол.

— Это трактат о гномах, — сказал он. — Тут изображены они все. Может быть, в числе их мы найдем и враждебного вам Циннобера, и тогда он в наших руках.

Когда Проспер раскрыл книгу, друзья увидали множество раскрашенных изображений преуродливейших человечков с ужаснейшими рожицами. Но только что доктор прикоснулся к первому изображению, оно зашевелилось, выскочило из листка и запрыгало по столу, прищелкивая пальчиками, делая ножками удивительнейшие пируэты и антрша и припевая: «Квирр, квапп, пирр, папп», до тех пор, пока Проспер не взял его за головку и не положил опять в книгу, в которой оно тотчас же разгладилось и сделалось по-прежнему картинкой.

Так пересмотрели они все изображения, бывшие в книге, и Бальтазар не раз готов уже был вскрикнуть: вот Циннобер; но всякий раз, всмотревшись хорошенько, замечал, что ошибался.

— Странно, — сказал Альпанус, закрывая книгу. — Но, может быть, Циннобер земляной дух. Посмотрим.

Тут он взобрался опять на кедровую лесенку с удивительным проворством и снял другой фолиант.

— В этой книге, — сказал он, кладя ее на мраморный стол, — изображения земляных духов. Может быть, мы здесь поймаем Циннобера.

Друзья увидали опять множество раскрашенных изображений, ужасно гадких темно-желтых чудищ. Когда Проспер к ним прикасался, они поднимали плаксивое кваканье, выползали медленно из листка и, ворча и стеная копошились на столе до тех пор, пока доктор не вложил их опять в книгу.

И между ними Бальтазар не нашел Циннобера.

— Странно, — сказал доктор и погрузился в думу.

— Царем жуков, — продолжал он после минутного молчания, — он не может быть; мне известно, что он занят в другом месте. Маршалом пауков также; конечно, этот не красивее, но умнее и искуснее, и к тому ж живет своими собственными трудами и не присвоивает чужих действий. Удивительно, очень удивительно.

Тут он задумался опять. Между тем вокруг раздавались какие-то звуки, то простые, то сливавшиеся в полные аккорды.

— У вас везде и беспрестанно прекрасная музыка, любезнейший доктор, — сказал Фабиан.

Проспер Альпанус, казалось, не обращал решительно никакого внимания на Фабиана и вместо ответа устремил глаза на Бальтазара, протянул к нему обе руки и начал как бы кропить его невидимыми каплями. Наконец он схватил его за обе руки и сказал дружественно:

— Только чистейшее созвучие психического начала в законе дуализма содействует операции, к которой я теперь предполагаю приступить. Следуйте за мной.

Друзья прошли с доктором несколько комнат, в которых не встретили ничего замечательного, кроме небольшого числа странных животных, занимавшихся чтением, письмом, живописью, танцеваньем. Наконец растворились двери последней комнаты, и они остановились перед непроницаемой завесой, за которой Проспер исчез в то же мгновение, оставив их в совершенной темноте. Через несколько минут завеса распахнулась — друзья стояли, по-видимому, в овальной зале, в магическом полусвете. Глядя на стены, взор терялся в беспредельных зеленых рощах и цветущих долинах, орошаемых журчащими ручейками. Какой-то чудный аромат волновался по комнате и, казалось, разносил сладостные звуки гармоники. Проспер Альпанус явился весь в белом, как брамин, и поставил посредине залы большое круглое зеркало, на которое накинул флёр.

— Бальтазар, — сказал он глухим, торжественным голосом. — Подойдите к этому зеркалу. Устремите все ваши мысли к Кандиде и пожелайте всей силой души, чтоб она показалась вам в мгновение, которое теперь существует во времени и в пространстве.

Бальтазар повиновался, а Проспер Альпанус, став позади, описывал около него круги обеими руками.

Через несколько минут из зеркала показался синеватый дым и Кандида, прелестная Кандида явилась во всей красоте, во всей полноте жизни; но подле нее, близехонько подле нее сидел гадкий Циннобер и пожимал ее руки и целовал ее, — и Кандида, обняв одной рукой уродца, ласкала его. Бальтазар хотел вскрикнуть; но Проспер схватил его обеими руками за плечи, и голос замер в груди его.

— Тише, тише, Бальтазар! — шептал Проспер. — Возьмите эту палочку и поколотите хорошенько малютку; но только не трогаясь с места.

Бальтазар взял тросточку и давай бить ненавистного. Какова же была его радость, когда он увидел, что малютка свалился от его ударов со стула и катался по земле. В ярости бросился он вперед, и явление исчезло в тумане и дыме.

— Стойте! Если вы разобьете зеркало, мы пропали! — воскликнул Проспер, отдернув бешеного Бальтазара назад. — Теперь выйдите вон.

Друзья вышли в соседственную светлую комнату.

— Слава Богу, что мы наконец убрались из этой проклятой залы, — воскликнул Фабиан, переведши дыхание. — У меня закружилась голова от духоты и жара, и к тому ж это глупое шарлатанство, которое так ненавижу!

Бальтазар хотел что-то сказать; но в это самое время вошел Проспер Альпанус.

— Теперь нет никакого сомнения, — сказал он, — что уродливый Циннобер ни гном, ни земляной дух, а просто обыкновенный человек. Но тут вмешалась какая-то другая чародейственная сила, которой до сих пор я еще не мог открыть и потому самому не знаю еще, как помочь. Но навестите меня, г. Бальтазар, через несколько дней, и тогда мы увидим, что делать. До свиданья.

— Итак, г. доктор, сказал Фабиан, — подошед к Просперу, — вы чародей и, несмотря на все свои чары, не можете ничего против гадкого Циннобера. Знаете ли, что я почитаю вас просто шарлатаном. Бальтазар влюблен, пишет стихи, и потому вы можете действовать на него вашими картинами, куклами, магическими зеркалами и подобным вздором; но не на меня. Я человек просвещенный и не допускаю никаких чудес.

— Это как вам угодно, — возразил Проспер, смеясь громко. — Но хоть я и не совсем колдун, знаю однако ж много прекрасных вещей.

— Из вегелевой магии^[10] и тому подобного. Ну, в этом профессор Моис Терпин перехитрит вас наверное, и вы никак не сравняетесь с ним, потому что честный старик всегда показывает нам, как это все естественно, и никогда не окружает себя такой таинственностью, как вы, милостивый государь. Ваш покорнейший слуга.

— Э, помилуйте, неужели мы расстанемся не примирившись? — сказал Проспер Альпанус и начал водить руками по рукам Фабиана от плеча до кисти.

— Что это вы, г. доктор? — воскликнул Фабиан, сдавленный каким-то тяжелым чувством.

— Теперь ступайте, господа, — сказал доктор. — Вас, г. Бальтазар, я надеюсь видеть скоро. Скоро узнаем мы, чем помочь.

— Тебе не будет на водку, — сказал Фабиан золотисто-желтому швейцару и опять схватил его за пышное жабо.

Швейцар повторил прежнее «кваррр» и в другой раз укусил Фабиану палец.

— Бестия! — воскликнул Фабиан и бросился вон.

Обе лягушки проводили друзей до ворот, которые затворились за ними с глухим рокотом.

— Я не знаю, Фабиан, — сказал ему Бальтазар, шедший позади, — что за странный сюртук надел ты сегодня. С такими длинными полами и с такими короткими рукавами.

В самом деле, Фабиан увидал, что его коротенький сюртучок тащился почти по земле, а рукава, прежде довольно длинные, поднялись до локтей.

— Чёрт возьми! Это еще что такое? — воскликнул он с величайшим удивлением и начал обдергивать и оттягивать рукава вниз. Сначала это, казалось, помогло; но когда они вошли в городские ворота, рукава поднялись опять вверх, а полы опустились, и несмотря ни ни какое дерганье, вскоре первые дошли до плеч, обнажив совершенно руки, а полы вытянулись в огромный шлейф, который удлинялся все более и более. Все проходящие останавливались и помирали со смеху; мальчишки с криком бежали за Фабианом, дергали и рвали длинный талар^[11] его, а он все удлинялся. Наконец Фабиан вышел из себя и как сумасшедший бросился в первую отворенную дверь — и в то же мгновение исчез и шлейф.