— Что это за дивный человек, наш новый тайный специаль-рат! — воскликнули по окончании завтрака и князь и министр.
* * *
— Ты так вёсел, — говорил Фабиан своему другу Бальтазару. — Глаза твои блестят так радостно, ты счастлив! Ах, Бальтазар, верно сладкий сон лелеет тебя, и я должен уничтожить его, должен пробудить тебя!
— Что такое? — спросил Бальтазар, оторопев.
— Да, я должен открыть тебе все. Соберись с силами, друг. Припомни только, что нет неучастия больнее этого и в то же время легче забываемого. Кандида…
— Ради Бога, что Кандида? Больна… умерла…
— Успокойся, успокойся. Не умерла, но для тебя все равно, что умерла. Крошка Циннобер сделан тайным специаль-ратом и почти что сговорен с Кандидой, которая, Бог знает как, влюбилась в него до безумия.
Фабиан думал, что Бальтазар придет в отчаяние, начнет стенать, проклинать и себя и все; не тут-то было.
— Только? — спросил Бальтазар спокойно. — Тут еще нет никакого несчастия.
— Ты уж не любишь Кандиды? — воскликнул изумленный Фабиан.
— Люблю, люблю со всем пылом юношеского сердца. Знаю, что и она меня любит и находится теперь под влиянием чар, которые уничтожу, уничтожу вместе с уродливым чародеем!
Тут он рассказал Фабиану свою встречу с незнакомцем, ехавшим к лесу в чудной колеснице и заключил, что с того самого мгновения, как луч, блеснувший из набалдашника, коснулся груди его, в нем родилось твердое убеждение, что Циннобер чародей и что незнакомец уничтожит все его чары.
— Но помилуй, Бальтазар, — воскликнул Фабиан, когда друг его кончил, — как мог прийти тебе в голову такой вздор? Незнакомец, которого ты принял за колдуна, просто доктор Проспер Альпанус, живущий на своей даче, недалеко от города. Правда, об нем носятся такие чудные слухи, что можно принять его за второго Калиостро и, конечно, не без причины. Он любит облекаться в мистический мрак, принимать на себя вид человека, посвященного в сокровеннейшие таинства природы, повелевающего неведомыми силами; к тому ж имеет пропасть странностей. Так, например, он устроил свой экипаж так, что человек с живым, пылким воображением может легко принять его за явление из какой-нибудь бешеной сказки. Коляска его имеет форму раковины и вся вызолочена; между колес помещен орган, который при движении их играет сам собой. За фазана ты принял наверное его маленького жокея, одетого, как обыкновенно, в белое, а полости распущенного зонтика за крылья жука. На белых лошадей своих он надевает высокие наголовники, чтоб они казались как можно баснословнее. У него в самом деле есть прекрасная натуральная трость с хрустальным набалдашником. О действиях этого набалдашника рассказывают много чудес. Блеск его, говорят, невыносим ни для каких глаз. Если ж доктор обернет его флёром и даст на него посмотреть, то на нем является лицо, о котором задумаешь, как в зеркале.
— В самом деле это рассказывают? Ну, что же говорят об нем еще?
— Да к чему повторять мне тебе все вздоры, все эти глупые басни. Ты знаешь, что еще и до сих пор есть много людей, которые, наперекор здравому смыслу, верят всем бабьим сказкам.
— Признаюсь, Фабиан, и я принадлежу к разряду странных людей, идущих наперекор здравого смысла. Высеребренное дерево, право, не кристалл, орган не издает звуков гармоники, серебристый фазан не жокей, а зонтик не брильянтовый жук. Или неведомый не доктор Альпанус, о котором ты говоришь, или доктор Альпанус в самом деле одарен сверхъестественными, чародейственными силами.
— Чтоб излечить тебя от этого странного фантазерства, я не знаю ничего лучше, как свести к доктору Альпанусу. Ты увидишь, что это самый обыкновенный врач и никогда не прогуливается в хрустальной колеснице с единорогами, фазаном и брильянтовым жуком.
— Прекрасно! Ты предупреждаешь мое желание. Идем сейчас же! — воскликнул Бальтазар, с блестящими от радости взорами.
Вскоре они стояли перед запертыми воротами парка, в котором находился дом доктора.
— Ну, как же нам войти? — сказал Фабиан.
— Я думаю постучать, — возразил Бальтазар, протягивая руку к металлическому молоточку, висевшему у самого замка́.
Только что он поднял его, под землей зарокотал как бы отдаленный гром и ворота медленно повернулись на петлях. Друзья пошли по длинной аллее, на конце которой виднелся прекрасный сельский домик.
— Ну, что ж, где же необыкновенное, чародейственное? — спросил Фабиан.
— Я думаю, — возразил Бальтазар, — что ворота отворились не совсем обыкновенным образом. А потом, не знаю, а мне здесь все кажется так чудно. Где ты найдешь такие дивные деревья. Многие по блестящим пням и по смарагдовым листьям кажутся мне даже перенесенными из дальних неизвестных стран.
— Прекрасный парк, в котором водится такая гадина, — сказал Фабиан, заметив двух необыкновенной величины лягушек, которые от самых ворот прыгали за ними по обеим сторонам аллеи, и нагнулся, чтоб взять камешек.
Лягушки прыгнули в то же мгновение в лес и смотрели на него блестящими человеческими глазами.
— Постойте, вот я вас! — воскликнул Фабиан, прицелился и швырнул в одну камнем.
— Невежа! — заквакала в то же самое мгновение маленькая, прегадкая старушонка, сидевшая близь дороги. — Бросает камни в честных людей, которые горькими трудами должны добывать насущный хлеб.
— Идем, идем! — шептал ужаснувшийся Бальтазар, потому что видел, как лягушка превратилась в старуху. Взглянув на другую сторону, он увидал, что и другая лягушка стала теперь маленьким старичонкой, занимавшимся выщипыванием дурной травы.
Перед домом расстилался прекраснейший лужок, на котором паслись оба единорога. Воздух звучал дивными аккордами.
— Видишь ли, слышишь ли? — сказал Бальтазар Фабиану.
— Вижу двух маленьких лошаденок, слышу звуки эоловых арф.
Прекрасная и вместе простая архитектура одноэтажного сельского домика привела Бальтазара в восхищение. Он потянул за шнурок звонка, дверь отворилась в ту же минуту, и вместо придверника явилась большая, золотистая, очень похожая на страуса птица.
— Посмотри, — сказал Фабиан Бальтазару, — что это за чудная ливрея. Что, если б нам вздумалось дать этому швейцару на водку, как бы он без рук положил наш подарок в карман жилета? Любезнейший, доложи об нас г. доктору, — прибавил он, обратившись к страусу и схватив его за богатое жабо из пушистых, блестящих перьев.
— Кваррр! — крикнул страус и схватил Фабиана за палец.
— Чёрт возьми! — воскликнул Фабиан. — Да этот швейцар проклятая птица!
В это самое время отворилась дверь в залу, и сам доктор вышел на встречу друзьям. Это был низенький, худенький, бледный человечек в длинном, желтом, шелковом шлафроке, в маленькой бархатной шапочке, из-под которой рассыпались длинными локонами прекраснейшие волосы. На ногах были у него красные сапожки с шнурками и с опушкой из пестрого меха или птичьего пуха — этого невозможно было разобрать. Лицо его выражало внутреннее спокойствие и добродушие; только то было странно, что, вглядевшись хорошенько, казалось, что из него выглядывало, как бы из стеклянного футляра, другое, меньшее личико.
— Господа, я увидал вас в окно, — начал Проспер Альпанус с приятной улыбкой и несколько протяжно. — Впрочем, я знал и без того, что вы посетите меня. Прошу покорно.
Проспер Альпанус ввел их в высокую круглую комнату, завешанную со всех сторон светло-голубыми гардинами. Свет, проходивший в окно, находившееся в самой вершине купола, падал прямо на стоявший посередине гладко выполированный мраморный стол, поддерживаемый сфинксом. Более ничего не было особенного в комнате.
— Чем могу я служить вам? — спросил Альпапус.
Тут Бальтазар рассказал все, что случилось с самого первого появления Циннобера в Керепесе и заключил уверением, как возникло в нем твердое убеждение, что он, Проспер Альпапус, благодетельный маг, и может уничтожить злые чары гадкого карлика.
Проспер задумался.
— По всему, что вы рассказали, — начал он после минутного молчания торжественно, — нет никакого сомнения, что Циннобер действительно в связи с таинственными силами. Но прежде всего надо узнать врага, против которого идешь; причины, действия которых хочешь уничтожить. Очень может быть, что Циннобер просто гном. Мы сейчас увидим.
