— Она спереди, Ванечка!..

С застежкой я расправился одними зубами. Бюстгальтер отправился вслед за водолазкой, моим глазам полностью открылась ее грудь. Белая и упругая, с сосками, набухшими от вожделения, от страсти, она не смогла бы уместиться в моей ладони. Я приник лицом к этой груди. Я лелеял ее губами, не больно покусывал темные соски, быстро-быстро провел несколько раз языком между двух холмов, чувствуя, как часто бьется ее сердечко. После спустился ниже, к животу. Живот внезапно напрягся, женщина издала протяжный стон.

— Брюки! — потребовала она.

Брюки, и ее, и мои, составили компанию остальной нашей одежде в считанные секунды. Я посмотрел на Яблочко. Она лежала на кровати в одних трусиках, прикрывая ладонями грудь. Даже при слабом освещении я разглядел, как пылает ее личико. Женщина прерывисто дышала, ее пальцы поглаживали твердые бугорки сосков.

— Иди сюда, — проговорила она и, резко поджав ноги, мгновенно освободилась от трусиков.

Ее лобок, этот золотистый треугольник под упругим животом, в тусклом свете ночника переливался всеми оттенками благородного металла. Женщина была доступна, но более того — она была желанна. Колени ее медленно разошлись в стороны, изящные босые ступни красивых ног легли мне на бедра.

— Иди сюда, Ванечка, — повторила она настойчивее и потянула меня за руку.

Я не счел необходимым заставлять ее повторять это трижды...

...Мы лежали, накрывшись простыней по пояс, моя рука покоилась на ее груди. Она только что вернулась из душа, и тело ее было свежим и влажным. Повернувшись ко мне, она задорно улыбнулась.

— Что с тобой? — спросил я.

— Ничего. Просто на твоем лице слой блажи в сантиметр, наверное, так что я себя чувствую просто обязанной сделать тебе какую-нибудь гадость.

Я приподнялся на локте, склонил голову к ее груди, продекламировал:

— Любой каприз, моя царица. Я готов!

— Значит, пойдешь сейчас на кухню.

— Проголодалась?

— Ты даже не представляешь — как. Слона бы, наверное, уговорила, честное слово.

— К сожалению, слонами не отовариваюсь — в холодильнике не помещаются. Как насчет яичницы?

— С ветчиной?

— И помидорами. А сверху все это хозяйство можно тертым сыром посыпать.

Она с наслаждением потянулась, закрыла глаза и на самой высокой ноте простонала:

— Ма-арш!..

Абдуллаев стоял в подъезде уехавшего со стрелки бандита, на один пролет ниже его квартиры. Чермоев подстраховывал напарника пролетом выше, два других боевика находились на улице и должны были подать один условный знак, если объект появится в одиночестве и совсем другой сигнал, если он покажется у подъезда в компании с кем-то.

Ждали долго, до поздней ночи. Наконец мобильный Абдуллаева промурлыкал мягким электронным тремоло. Это означало, что нужный им человек приехал один. Боевики переглянулись, приготовились.

Лифт поднялся на этаж, бандит вышел из него, направился к двери квартиры.

— Постой, брат, — окликнул его Чермоев. — Вопрос к тебе есть.

Парень остановился, с удивлением посмотрел на кавказца.

— Как ты меня нашел? — так же удивленно спросил он, узнав Чермоева.

Но тут у его уха раздалось характерное потрескивание, парень сильно дернулся и, закатив глаза, рухнул на пол.

— Взяли, Руслан, — проговорил Абдуллаев, убирая в карман электрошокер. — Ах и тяжелый он, наверное!

Они взвалили бандита себе на плечи и поволокли вниз, к машине.

...Он очнулся подвешенным за руки к потолку полутемного подвала. Обвел глазами помещение, различил неясные очертания четырех человек. Услышал их голоса:

— Света добавь, — обратился Чермоев к одному из бандитов. — А ты паяльник приготовь.

Он посмотрел на пленного. Тот уже сообразил, с какой целью его сюда доставили, но во взгляде к страху за жизнь примешивалась немалая доля любопытства: парню, несмотря ни на что, хотелось узнать причину, по которой его собираются пытать. Чермоев, угадав эти мысли, понял, что так просто они ничего не добьются и придется основательно повозиться с верзилой. Он сказал:

— Ты здесь один, друзей среди нас у тебя нет. Выйдешь через эту дверь живым и невредимым, только если ответишь на все наши вопросы. Если нет, будем эти вопросы из тебя выбивать. Не получится — вытягивать станем. И вытянем. Перед смертью все равно заговоришь. Как ты хочешь — сам ответить или с нашей помощью?

— Да пошел ты, черт нерусский! — сквозь зубы процедил пленник и тут же принял отлично отработанный боковой в челюсть. Сплюнул на пол сгусток темной крови, усмехнулся: — Оглох, что ли? Я же говорю: пошел ты...

Договорить он не успел. На его голову и туловище посыпался град ударов. Били сильно, руками и ногами; били сразу все четверо. Его лицо на глазах у террористов превращалось в распухшее кровавое месиво: глаз затек, нос вздулся, губы потеряли свои привычные очертания — теперь это были просто две бесформенные окровавленные тряпки, болтавшиеся одна над другой. Несколько ребер оказались сломаны, парню стало трудно дышать, но он продолжал держаться — он все еще молчал. Правда, теперь уже не пытался убрать лицо из-под каждого следующего удара — не осталось сил; теперь он все удары принимал прямо, принимал как должное, как какую-то не укладывающуюся в голове необходимость.

Террористы тоже начали постепенно уставать. Они прекратили побои и стояли вокруг своей жертвы, тяжело отдуваясь и отплевываясь.

— Это только разминка, брат, — «успокоил» пленного Чермоев. — А теперь скажи, зачем ты следил за бабой на синем «Фольксвагене»? И ответь, куда она пропала на машине своей подруги?

Улыбку, исказившую лицо парня в тот момент, нельзя было назвать улыбкой. Это была жуткая, кровавая гримаса злорадства. Злорадства обреченного.

— «Перетолчешься» с мягким знаком пишется, чурка недоделанный? — прошамкал пленный сломанной в нескольких местах челюстью.

Абдуллаев собрался было проучить наглеца, но Чермоев остановил напарника:

— Не нужно, Фамиль. Сейчас он по-другому заговорит.

Он достал нож, перерезал им брючный ремень, разрезал брюки у пояса несчастного. Парень остался в одних трусах, но и они через секунду упали на пол.

— Вставь ему паяльник и включи, — обратился он к одному из помощников. — А мы подождем.

Он залепил рот верзилы широким куском скотча, отошел на несколько шагов назад. Один из головорезов проделал все перечисленные манипуляциями с паяльником, но остался рядом, придерживая инструмент за рукоятку.

Менее чем через минуту палачи увидели, как тело их жертвы напряглось, как глаза парня неимоверно расширились, словно они уже сейчас готовы были вылезти из орбит. Пленник начал стонать. Сначала тихо, потом все громче и громче, и наконец стон этот перешел в неистовые стенания, в визгливое мычание, издаваемое носоглоткой прикованного. Парень дергался изо всех сил, поджимал под себя ноги, повисая над полом, делал во все стороны резкие движения тазом. Воздух засмердил жженой кожей, затем паленым человеческим нутром. Бандит, стоявший позади бедняги, дернул носом, поморщился и выдал отвратительную, мерзкую улыбку.

— Вынимай, — распорядился Чермоев и, вплотную подойдя к парню, спросил: — Ну, будем говорить?

Тот даже не кивнул в ответ, а лишь уронил голову на грудь. Чермоев отодрал пластырь, повторил два своих вопроса.

Пленный медленно поднял голову и прохрипел:

— А не шел бы ты кобыле в трещину, падла чеченская!..

Резкий удар в солнечное сплетение заставил его на какое-то время потерять способность дышать. Он поджал под себя ноги и сделал громкий протяжный выдох. Попытался вздохнуть снова, но сделать это никак не получалось, и тогда он снова принялся выдыхать, хотя выдыхать было уже нечего. Когда наконец он нашел в себе силы сделать первый вдох, то внезапно ощутил языком холодную сталь и почувствовал, как что-то крепко стиснуло его верхние резцы. Он открыл глаза и увидел Абдуллаева, который держал в руке пассатижи. Свободной рукой аварец придерживал затылок пленного. Одно короткое движение — и здоровяк решил, что его верхняя десна сейчас вывернется наизнанку. От нестерпимой боли он закричал нечеловеческим голосом, но крик его поглотили полумрак и толстые стены подвала.