— От которого из них?

— Он еще спрашивает! — Яблочко нервно улыбнулось. — Твоя машина меня и ударила.

Я посмотрел виновато, исподлобья:

— Злишься на меня?

Она прижалась щекой к моей груди:

— Дурацкий вопрос, Ванечка!

...Вой сирен раздался, когда я закончил беглый осмотр своей «старушки». К моему огромному облечению и удивлению, транспортное средство мое пострадало слабо: смята была левая сторона капота, отсутствовала фара и решетка радиатора. Но движок «голубки» весело заурчал, стоило мне лишь повернуть ключ. С довольным видом я выключил зажигание и вышел из машины.

С подножки подъехавшего «уазика» соскочил Дубровин. Увидел меня и фыркнул:

— Ну, конечно! Правильно Михайлов со мной спорить не стал — иначе проиграл бы червонец.

— О чем спорить собирались? — осведомился я.

— О том, увидим мы тебя здесь или нет... Ну что? Скажешь, опять они друг друга перестреляли? То есть без твоего участия.

— Да ты, Дуб, просто ясновидец! — проговорил я с восхищением. — Как всегда, все — в цвет!

— Правда? И от инфаркта сегодня никто не помер?

Я развел руками:

— Нет, к сожалению. Наверное, просто не успел — я застрелил его вовремя.

— Кого?

— Не знаю. Какого-то Пузыря. Там он, с той стороны машины лежит.

— Что с остальными?

— Хлопоненко ухлопал сначала какого-то Глюка, а потом и себя нечаянно.

— Хлопоненко? Клоп что ли?!

— Ага, — простецки ответил я. — Вон валяется, сердечный. Пойди взгляни в последний раз. А то, может, молитву прочтешь какую, если знаешь...

— Негоже, Иван, — Дубровин поморщился с серьезным видом. — О мертвых — либо хорошо, либо ничего.

— А я о нем вообще молчу. Недостоин он моих воспоминаний.

— Ну что ж, давай все подробно: как ты здесь оказался и с какой целью, зачем им понадобились девушки и так далее.

— С удовольствием. Тем более что у меня и свидетель имеется, который слова мои подтвердить сможет. Это одна из потерпевших. Начинать прямо сейчас?

Дубровин слабо пожал плечами. Подошел Михайлов.

— Позвольте ваш пистолет, Панин, — попросил он.

Я вручил ему оружие. Он понюхал дульный срез и удивленно спросил:

— Чистый?

— Конечно. Я из этого стрелял, — вынул я из-за пояса и протянул ему ствол Глюка.

— Опять у бандюков отобрал! — усмехнулся Дубровин. — А из своего-то что не стреляешь? Для кого бережешь?

— Для кого надо, для того и берегу, — отмахнулся я, вкладывая пистолет в кобуру. — Девственник он у меня еще, понял? Девственник! — И я любовно погладил рукоятку своего обожаемого «Walther».

— Ты, Иван, почему обманул меня вчера? — неожиданно спросил Дубровин.

— Не понял.

— Когда заявил, что не знаешь женщину, которая у Джоева на хвосте висела.

— Я тебя не обманывал, — я снова врал. — Вчера я действительно не знал, кто она такая.

— Ну а сегодня?

— А сегодня ты и сам, я вижу, в курсе-ракурсе. Чего тогда спрашиваешь?

— Может, ты знаешь также, кто на нее покушался?

Я кивнул на труп Хлопоненко:

— Он и покушался. Возможно, и не самолично, но приказ он отдавал.

— Как ты это выяснил?

Опять пришлось врать:

— Не выяснил — предположил Я следил за ним какое-то время, и Клоп однажды выбросил спичечный коробок. Я коробок поднял, а на нем — адрес генерала. Ну, я и сопоставил.

Дубровин вопросительно посмотрел на Михайлова:

— Клоп, хоть и успел набрать вес в своем окружении, но чтобы тягаться с сильными мира сего... Зачем ему супруга замминистра?

— Я затрудняюсь, Валерьяныч, — честно признался Михайлов.

Я тронул Дубровина за локоть:

— Ты, Дуб, пошарил бы в его карманах. Если это привычка такая, телефоны да адреса на спичках записывать, то, может, и в этот раз какой-нибудь адресок нарисуется.

Дубровин пожал плечами и, натянув резиновые перчатки, зашагал к трупу. Вернулся он, держа в руках коробок.

— Запиши, — обратился Дубровин к Михайлову, продиктовал номер. — И пробей прямо сейчас, ладно?

Когда Михайлов удалился, я посмотрел на Дубровина.

— Странно все это, — проговорил я.

— Странно — что?

— Клоп собственной персоной сюда явился. Разве нет у него шестерок?

— Последние дни в городе что-то непонятное творится, — удивил меня Дубровин. — Похоже, за бригаду Клопа кто-то решил взяться всерьез: позавчера еще четверых его людей ухлопали.

— Конкуренты?

— Трудно сказать. Сам-то Клоп жив был до сегодняшнего вечера.

— А с тихарями своими твой Михайлов разве не работает?

— Осведомители доносят, что на бандитском фронте царит спокойствие. Относительное, конечно, но никаких серьезных разборок в ближайшее время не намечалось и не намечается... Чермоевские головорезы? Но пока неизвестно точно, в городе ли они. И если в городе, то зачем им Клоп понадобился?

— Какие головорезы?

— Брось дурить, Вань! Я имел разговор с Гатчиным, и не один. Он говорит, что ты в курсе дела.

Я слабо улыбнулся:

— Головорезы в городе, точно. Как я узнал об этом, не спрашивай — не скажу даже под пыткой. А вот зачем боевикам Клоп, если, конечно, бандиты — их рук дело, я не знаю. Честно.

Дубровин с безнадежным видом махнул рукой:

— Цена твоему честному слову мне давно известна. Ты хоть здоровьем мамы поклянись — все равно не поверю.

Подошел возбужденный Михайлов.

— Валерьяныч, ты знаешь, чей это телефон?

— А вы, Михайлов, у меня спросите, — предложил я. — Вдруг я угадаю.

Две пары глаз принялись сверлить меня с нетерпеливой настойчивостью. Я предположил:

— Не Крушинского ли?

— Точно, его.

— Объявляйте в розыск, немедленно, — посоветовал я. — Да так, чтобы побольше народа об этом узнало.

И я рассказал почти обо всем, что мне было известно по делу, о своем последнем разговоре с Крушинским и о том, что произошло недавно в этом дворе. Закончил я словами:

— А у палаты потерпевшей не забудьте выставить охрану. Скорее всего, Станислав Гордеевич не успокоится, пока не уберет еще одного свидетеля.

— Почему — еще?

— Потому что одного свидетеля он уже, похоже, убрал: мэтра из ресторана «Три вопроса». Того самого ресторана, откуда был похищен бокал с отпечатками Белецкой. Этого мэтра три недели назад насмерть сбила машина. Ты бы узнал о том ДТП поподробнее: нашли водителя или нет?

— Но это же глупо, Пан! — воскликнул Дубровин. — Одного свидетеля убрал, другого... Есть же Белецкая, в конце концов. До нее-то он добраться не сможет. Глупо, черт побери!

— А он глупый, Сережа. Он очень глупый.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

...— Я боюсь за Веру. Господи, хоть бы все обошлось! — Глаза у Яблочка были полны слез. — Как ты думаешь, она выживет?

— Мне нечего думать, думают врачи. А они говорят, что оба ранения не смертельны. Доктор предположил даже, что завтра она сама сможет двигаться. Дойти до туалета, например... Ей здорово повезло, твоей подруге. Пусть Клопа поблагодарит за это.

— Клопа?!

— Конечно. Отличную команду подобрал себе этот выродок.

Мы возвращались из больницы. Оставшуюся часть пути проделали молча. Моя спутница не сказала ни слова и тогда, когда я на всех парах пролетел поворот к ее дому и направил машину в сторону своего жилища. Момент для долгих разговоров был никудышный: мы оба слишком много пережили за сегодняшний вечер. Чересчур много.

...В квартиру поднимались молча, молча снимали в прихожей верхнюю одежду. Для меня не стало неожиданностью, когда она в яростном порыве обвила мою шею руками и припала к моим губам своими, теплыми и мягкими. Твердый кончик ее язычка мгновенно проник мне в рот, скользнул по губам, по деснам, и я ответил на этот поцелуй. Ответил страстно.

Не отнимая своих губ от ее, я поднял ее на руки, отнес в комнату, где уронил на кровать. И уже в следующее мгновение в угол летела моя оружейная сбруя вместе со свитером и ее водолазкой. Стиснув женщину в объятиях, я принялся покрывать поцелуями ее лицо, шею, грудь; пальцы мои заскользили по спине в поисках застежки бюстгальтера, и тут я услышал ее слабый, мягкий, но настойчивый возглас: