А после он увидел у своего лица широкое лезвие ножа, зловеще поблескивающее матовой сталью. Лицо Чермоева продолжало оставаться бесстрастным, острие ножа почти касалось ресниц приговоренного.

— Ну? — потребовал Чермоев. — Ответы будут?

— Ты меня лучше сразу убей, чурбан необструганный, — прошепелявил парень шепотом. На то, чтобы говорить в полный голос, у него не осталось сил. — Время себе сэкономишь, сука...

— А ты что шепчешь? — деланно удивился Чермоев. — Голос потерял? Так я тебе его сейчас быстро верну.

Он сделал легкое движение и утопил острие клинка в глазнице несчастного. Стены снова поглотили истошный вопль, на нижнюю ресницу парня медленно наплывала серо-зеленая, смешанная с кровью масса.

— Сука, сука, сука! — шепелявил он. — Хана вам, ублюдки! Клоп до всех до вас доберется, а я в тот момент рядом буду. Хана вам!..

Из оставшегося глаза катились слезы, парень остервенело тряс головой. Чермоев снова приблизился к нему и задал тот же вопрос. Пленный резко вскинул голову и выплюнул ему в лицо:

— Да пошел ты на хрен, отродье звериное!

После этих слов глаза Чермоева налились кровью, сам он мгновенно позеленел. Левой рукой он схватил несчастного за половые органы, а правой, в которой был зажат нож, сделал один короткий взмах.

Абдуллаев резко оттолкнул потерявшего над собой контроль напарника и обратился к бандиту, все еще державшему в руке паяльник:

— Дай сюда, быстро!

Он схватил протянутый ему раскаленный инструмент и прижал его рабочую часть к ране, из которой хлестала кровь. Кровь пошла пузырями. Все пространство подвала наполнил ее едкий, сладковатый запах. Пленник вздрогнул, распахнул единственный глаз, собрался закричать, но не успел: снова потерял сознание.

А Абдуллаев с невозмутимым видом продолжал обрабатывать рану. Закончил только тогда, когда ток крови значительно уменьшился. Бандит вернул паяльник помощнику, взял ведро с ледяной водой и выплеснул всю ее в лицо пленному. Тот не подавал признаков жизни, Абдуллаев потрогал его запястье. Пульс прощупывался. Аварец взял второе ведро и также вылил его на голову бедолаге-здоровяку. Тот постепенно начал приходить в себя. Аварец приподнял его голову за подбородок и приказал:

— Отвечай!

— Мне Клоп приказал, — просипел тот.

— Зачем?

— Не знаю. Я сделал все, как было велено.

— Что сделал?

— Перерезал тормозные шланги и следил за машиной, пока она не перевернулась.

— Где это было?

— На двадцать четвертом километре магистрали Ясно-волжск — Аэропорт.

— Что стало с женщиной? Она погибла?

— Я не знаю. Я не подходил к машине.

— Почему?

— Я... я трупов боюсь...

Абдуллаев убрал руку от его лица, и парень снова уронил голову на грудь. Подошел Чермоев.

— Голову подними, — спокойно приказал он и плавным движением перерезал верзиле горло.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

...Проснувшись, я никого не увидел рядом с собой. Моя одежда аккуратно висела на спинке стула, на тумбочке лежала записка.

Я прочел: «Ваня, я ушла. Прошу, не ищи со мной встреч. Ночь была просто чудесной, но наступило утро, и все стало не так, все по-другому. У тебя снова твоя работа, страшная и опасная, а я не хочу однажды потерять дорогого человека. Чувствую, ты можешь стать мне близким и родным, если наши отношения продолжатся. Лучше самой сжечь все мосты. Прости».

Я отшвырнул листок, почесал макушку.

— Какая дальновидная, какая мудрая молодежь пошла! — проворчал я раздраженно и, натянув трусы, отправился умываться...

Я вошел в приемную, Любочка, естественно, уже находилась на месте. Увидев меня, она в изумлении вскинула брови, излишне выразительно посмотрела на часы.

— На улице оранжевый дождь, Иван Петрович? — спросила она, опустив приветствие.

— Почему оранжевый? Кислотный, что ли?

Она прыснула в кулачок:

— Ни в коем случае! Просто ваш приход... Ваш своевременный, — поправилась Любочка, — приход на работу может спровоцировать погодную аномалию.

— Ну и радуйся, — буркнул я. — Тепло наступит.

Тут она пригляделась ко мне пристальней и сочувствующе покачала головкой:

— С вами все ясно, шеф: очередная неудача на личном фронте?

— И как же мы догадались?

— А мне и гадать не нужно. Вон, у вас на лбу написано: «Все бабы — дуры!»

Я посмотрел на нее исподлобья и проворчал:

— Надеюсь, написано без ошибок?

Любочка снова, на этот раз укоризненно, покачала головой:

— Эх, Иван Петрович! Вся эта надпись сплошь одна большая ошибка.

«Началось! — мысленно скрипнул я. — Еще одна пигалица, умудренная жизненным опытом».

Я с сердитым видом выложил перед ней утренний «чупс» и шагнул в дверной проем кабинета.

На столе зазвонил телефон. Я снял трубку, услышал голос Дубровина. Он так же, как и Любочка, поздороваться не удосужился. Я решил, что это у них семейное.

— Мы тут вчера успели кое-что раскопать относительно Крушинского, — заявил Дубровин. — Оказывается, они с Хлопоненко двоюродные братья, представляешь! Тетка Крушинского — мать Клопа — сообщила, что росли мальчики вместе и были, по сути, родными. Клоп — старше на несколько лет и все время проявлял о младшеньком просто братскую заботу. Даже умывал его каждый день, когда Крушине кий был еще ребенком.

— Выходит, он по просьбе Крушинского следил за Белецкой? — предположил я.

— Скорее всего. И если это так, значит, Крушинский подозревал Белецкую в неверности.

— И, наверное, давно подозревал. И, похоже, знал о существовании Джоева. Так что теперь тебе осталось упаковать Станислава Гордеевича.

— Ну, подробные ориентировки разосланы еще вчера.

— В больницу их не забыли передать?

— Никак нет, товарищ маршал всех родов войск, — отчитался Дубровин. — Передали в первую очередь.

Я усмехнулся и попросил:

— Мне бы съездить с Верой пообщаться? Дашь добро?

— Бери, что ж с тобой сделаешь! Только вряд ли она пришла в себя. Слишком тяжелое ранение.

— Врачи мне вчера сказали, что опасности для жизни нет.

— Но я-то не врач... В общем, Михайлов две минуты назад туда выехал. Если поторопишься и успеешь до его отъезда из больницы, то увидишь ее. А без него тебя к ней не пустят.

— Охрана — что надо?

— Почти президентская. — И Дубровин положил трубку.

Я уже собрался уходить, но вдруг вспомнил, для чего же заезжал в офис. Подошел к искалеченному шкафу, открыл одинокую створку.

— Когда же я надевал тебя последний раз, дружок? — пробормотал я, снимая с плечиков свои кевларовые доспехи. — Давненько, надо полагать.

Я терпеть не мог мотаться по городу в бронежилете, но вчерашняя стычка с Клопом и его гвардейцами, заставила меня по-другому взглянуть на предстоящие вынужденные неудобства: я попросту махнул на них рукой.

До больницы я добрался быстро. Захлопнув дверцу, огляделся по сторонам, приметил в дальнем углу стоянки оперативную машину УВД. Значит, Михайлов уже прибыл.

Водитель «жигуленка», дремавший за рулем, был мне знаком. Я подошел, побарабанил пальцами по стеклу. Он открыл глаза, узнал меня, слабо улыбнулся. Открыв дверь, вышел на воздух.

— Не спи, боец, замерзнешь, — приветствовал я его, пожимая протянутую ладонь. — Что, ночка бессонная выдалась?

— Да ну их! — отмахнулся сержант, стараясь побороть зевок. — Под утро опять на труп выезжали. Бандюки что-то в последнее время мрут как мухи. Прямо один за другим.

— Значит, еще одного бандита приговорили?

Сержант, снова зевнув, кивнул:

— Ага.

— А кто? Что за бандит? Ты не в курсе, конечно.

— Не-а. Опера между собой переговаривались, бригаду какого-то Клопа вспоминали. Короче, не знаю я. Мое дело маленькое: сиди себе знай, крути баранку.

— Ты Михайлова привез?

Снова кивок.

— Давно?

— Не очень. Он сначала к завотделением зайти собирался, в хирургию.