Толи для того, чтобы развеять тяжелое молчание, то ли душа его ныла от тоски, но Петр надумал, видимо, поднять настроение. Он приплюснул ладонью бородку и сделал лицо значительным, выпучив для этого глаза, которые и без того были навыкате.

— Среди прочего всего, вор прихватил в квартире вазу. А это была урна с прахом мужа хозяйки. Ночью в дверь жилища этого вора — стук. Он открыл. Стоит перед ним не поймешь кто: черная фигура без лица. Вор чуть было в милицию не позвонил. Но черной фигуре вазу отдал.

— Кто же это был? — не понял Макарыч.

— Душа мужа за своим прахом приходила.

Никто не улыбнулся. Леха нервно крутанул головой, отчего белые, длинные и давно не мытые волосы разметались по плечам, как рассыпавшиеся макароны. Его тонкокостное лицо заострилось еще больше — ни дать ни взять белый петух. Оказалось, что он тоже захотел рассказать аналогичную историю.

— Мой кореш работал на буровой. Взяли двухкилометровую глубину, а бур вдруг завис в пустоте. Его вытянули. И очумели ребята-буровики, поскольку из скважины запахло серой. Потом из-под земли послышалось что-то вроде хохота, и с этим хохотом вылетело не пойми какое существо — не то птица, не то ящер. И скрылось за горизонтом. Вот такие пироги...

— И что же это было? — недоверчиво спросил Петр.

— Потусторонняя сила, — заверил Леха.

— Еще одна сказка, — заверил Эдик.

— Сказка? — удивился Леха. — А всех буровиков, кто видел. эту тварь, постигла разная печальная участь. Начальника участка вообще посадили за хищение собственности: чтобы избавиться от этой дьявольской буровой, он продал ее не то в персидские халифаты, не то в арабские эмираты.

Что-то подобное я читал в какой-то газетке. Якобы рабочие случайно добурились до ада, якобы буровой мастер отравился серными испарениями, якобы вылетевший дьяволенок залетел на двор птицефермы и своей адской вонью передушил всех кур-несушек.

— Это из области фантастики, — заговорил Макарыч. — А вот в Новгородской области одно время были шахты по добыче бурых углей. Пласты тонкие, добыча нерентабельная... Да еще взрыв метана случился и завалило трех парней. Шахту прикрыли. Вроде бы все, да осталась загадка: два тела нашли, а третьего нет. Все перекопали-перебурили — нет трупа. Поиски остановили. Только на терриконе начала возникать фигура. Откуда? Ни жилья кругом, ни леса, ни туристов...

— Кто-то поселился в заброшенной шахте. Бомжи? — решил Петр.

— Устье шахты забетонировали.

Все молчали, потому что догадались, кто это мог быть. Произносить же вслух — язык не поворачивался.

— Погибший третий рабочий? — повернулся-таки у Лехи.

— Угадал на пятьдесят процентов, — сообщил Макарыч.

— Ну а остальные пятьдесят? — поторопил я.

— Это был не он сам, а его дух.

— Чертовщина какая-то, — бормотнул Эдик.

— Она и есть. В точку, — подтвердил Макарыч. — Двое шахтеров, оставшиеся тогда в живых, решили проверить — может, и вправду их приятель там бродит. В лунную ночь залегли невдалеке, и ровно в двенадцать часов на терриконе появилась фигура: в рабочей спецовке, в каске. Точно, он — третий. Ребята — к нему, а тот помахал им рукой и пропал, как растворился.

— Сказки старого шахтера, фольклор, — вздохнул я.

— Сказки не сказки, а видели его многие.

Эдик не то улыбнулся, не то скривился. Мне показалось, что в его рыжих волосах мелькнула чернота. Лицо его заметно осунулось за ночь: очки не сидели на носу, а как-то болтались. Он сказал задумчиво:

— Что искать мистику далеко, если она у нас под боком.

— Где? — не поверил Петр.

— Например, заброшенный колодец с черной водой...

— Лягушки там, а не мистика, — устало заметил Леха.

Эдик усмехнулся пренебрежительно:

— Вон за той сопочкой стояла рота солдат. Они колодец и вырыли. Одна из вольнонаемных из обслуги влюбилась в солдата. Якобы на взаимной основе. Встречаться им приходилось изредка, поэтому переписывались. Солдат так красиво сочинял, что она плакала от радости и умиления. В общем, любовь. Как-то вечером она попыталась вызвать его на свидание, но он был в карауле. Солдаты начали ее утешать такими знакомыми словами, будто его письма наизусть выучили. И каждое предложение сопровождали хохотом да солдатскими шуточками. И девушка догадалась, что письма эти трепетные сочинялись всей ротой.

— Колодец-то здесь при чем? — не уловил Макарыч никакой мистики.

— Девушка бросилась в этот колодец и утонула, — кончил историю Эдик.

— Из-за любви? — усмехнулся Петр.

— Из-за обмана, — поправил Леха.

— Из-за обиды, — уточнил Эдик.

Я обратил внимание на лица ребят: они стали походить друг на друга, как братья. Что их побратало? Интерес к байкам, общие неприятности? Лица выражали прямо-таки физическое напряжение, словно на плечах каждого лежал груз. Да нет, не груз: они вслушивались — не шуршит ли трава под легкими шагами Катерины...

Видимо, байками ребята хотели разрядить тишину. Но после разговоров она сгустилась до плотности того самого груза, который лег на плечи. Не суетились птички, не пищали суслики... Или мы оглохли от тишины?

По земле словно прополз непонятный звук. Мы переглянулись. Звук, глухо-деревянный, повторился. Не знаю почему, но мы уставились на колодец.

Из него что-то бесшумно выскочило и не то убежало, не то улетело.

— Степной волк, — предположил Леха.

— Он разве летает? — удивился Петр.

— Птица, — заверил Макарыч.

— Крупная, — подтвердил Эдик.

— Показалось, — решил я.

Не сговариваясь, мы вскочили и ринулись к колодцу. Его полусгнившая деревянная крышка были откинута. Мы заглянули...

Труп Катерины плавал лицом вверх...

Глава 6

Казалось бы, я знал, что судьбы людей схожи до микрона — все люди непременно умирают. Между началом жизни и ее концом лежит судьба. Или судьбинушка? Есть иное обозначение судьбы — что на роду написано. Кто пишет, зачем, и не забывают ли писать? Катерине забыли... Неужели ей на роду было написано захлебнуться в зловонной жиже?

Приехавшая за нами машина отправилась в райцентр за милицией. Началась процедура, которую нормальному человеку лучше не видеть. С запоздалой тревогой я представил, что скоро это будет моей работой — осматривать места преступлений.

Следователь допрашивал нас поодиночке в кабине милицейской машины. Ребята рассказали все до мелочей. Глаза бы мои на них не смотрели... Макарыч как бы потерял в ширине плеч, волосы Эдика из рыжих сделались просто желтыми, Лехины космы вообще обесцветились, бородка Петра стояла дыбом... В экспедициях я попадал в положения крайние и опасные: и шурфы на меня обрушивались, и тонул в Уссури, и машины переворачивались... Но ни разу я не оказывался в ситуации мистической.

Из разговора со следователем я понял, что он даже уголовного дела не возбудит. Элементарное самоубийство на бытовой почве — пьяная девица провела веселую ночь, а когда протрезвела, то со стыда кинулась в заброшенный колодец. Катерина уже ничего не расскажет, а ребята все сходились в том, что все произошло по взаимности — дескать, эротический эксперимент. Я же спал — не свидетель. Было также понятно, что следователь не хочет портить статистику и вешать на район тяжкое преступление.

Я еще не знал, что девяносто процентов изнасилований совершается по пьянке. Но я уже знал, что пропаганда секса стала не просто откровенной, а навязчивой до агрессивности.

Знала ли это Катерина? Наверное. В ее палатке нашли журнал, в котором была статья, осуждающая разврат и распущенность. А на последней странице была реклама массажных круглосуточных салонов и секса по телефону. Тогда мне пришла мысль: не выбросить ли из уголовного кодекса статьи о половых преступлениях, как отжившие?

До похорон мы жили на базе — задержались на три дня. На похороны ребята все-таки не пошли — боялись. Чего? Увидеть мертвое тело девушки? Или совесть не пускала? Я же поехал на поселковое кладбище и выразил родственникам соболезнование. По-моему, они его не приняли, чувствуя в этой смерти какую-то неправду.