— О любви говорят-говорят, а замуж идти не за кого, — пожаловалась Катя.

— А хоть бы за меня, — предложил свою кандидатуру Эдик.

— Я люблю мужчин бородатых, — отвергла его повариха.

— Тогда за меня, — порекомендовал Петр и огладил свою бороденку.

— Ты выпить любишь, — возразила повариха.

— Кто любит выпить, тот и баб любит, — объяснил Петр.

— Катерина, а у тебя жених-то есть? — поинтересовался Ма-карыч.

— А что толку?

— Лобзаетесь? — проявил интерес Эдик.

— Чего?

— В смысле, целуетесь?

— Чего хорошего... Поедим салаки, он закурит — как две копченые рыбы.

Если о любви. Я встречал мужчин, оголтело влюбленных в деньги, недвижимость, в автомобили, в компьютеры... В свою работу... Но не встречал человека, который с такой же страстью любил бы женщину.

— Расспрашиваешь, а сам не женат, — упрекнула повариха Эдика.

— Я нашел было девушку, у которой голова как подсолнух...

— Такая здоровенная? — не поверил Леха.

— Ярко-желтая, крашеная...

— И что помешало вступить в брак? — спросил Петр.

— Голова как подсолнух, и так же семечками набита.

— Катерина, ты за свободную любовь или как? — заинтересовался Леха.

— Ты на наши пьяные вопросы не отвечай, — посоветовал Макарыч.

На Катерине была красная кофточка, а на голове белый платок. От разговоров, от беготни к костру, от порции водки ее лицо покраснело до цвета кофты. Повариха походила на редисочку. Вопросы ее не смущали, хотя Петр начал их детализировать.

— Катя, а ты какой сексуальной ориентации?

— То есть?

— Он спрашивает, смотришь ли ты эротические передачи по телевизору, — перевел вопрос Эдик.

— Еще чего... На собачий-то секс противно смотреть.

Психоаналитик Зигмунд Фрейд считал, что в основе мотиваций человека лежат скрытые сексуальные желания. Не мог он предвидеть, что их скрытые сексуальные желания станут открытыми до публичности. Мои немодные мысли подтвердил Петр, как бы их озвучив:

— У нас тоже, как и в Европе, будут ставить автоматы по продаже презервативов.

— Зачем автоматы, когда можно купить в аптеке, — не понял Леха государственной задумки.

— Если в день оприходовать по презервативу, то в месяц уйдет тридцать штук. Студенту, например, накладно, — объяснил Петр.

— Студентам на это дело выделять бонусы, — решил проблему Эдик.

— И где эти автоматы будут ставить? — заинтересовался Макарыч.

— Хотя бы в институтах рядом с автоматом по продаже кофе, — решил Петр.

— Прикольно: выпил кофе, купил презерватив.

— Тогда надо и в школах для десятиклассников, — развил идею Леха.

— Молодежь пошла амбициозная, поэтому и для девятиклассников тоже, — задумался Макарыч.

— А чем восьмиклассники хуже? — обиделся Леха.

— Тогда и семиклассники примкнут, — забеспокоился Эдик.

— А им поставить рядом автомат, продающий надувные шарики, — нашел выход Макарыч.

— Будут путать автоматы, — забеспокоился Петр.

— Студент придет на свидание, а в руке цветной шарик вместо презерватива.

Меня удивляла беспечность темы. Который час говорят, и все о любви. Сколько про нее песен, книг, телесериалов... Столько бы про работу — горы бы свернули. Или бы про ум — все бы поумнели. Или бы про совесть — не стало бы преступности.

Катерина внимала напряженно, словно хотела запомнить все. Ее молчание деликатно нарушил Эдик:

— Мисс, а как вы относитесь к контрацептивам?

Скорее всего, Катерина тоже хотела быть современной, поэтому ответила громко и слегка фальшиво, опадая голосом к концу фразы, словно испугалась собственных слов:

— Я — за свободный секс!

Петр радостно откашлялся. Я полагал, что он хочет добавить что-то про свободный секс, но ему захотелось спеть:

— «Клевый сексапил» меня долго материл...»

Я удивлялся количеству выпитой водки. Разговор стал клиповым, кто-то матюгнулся. Сумерки загустели. Мельхиоровым блеском выглянул край луны. Степь мгновенно остыла, и сразу захотелось одеться.

За столом мне уже было неинтересно. Я вспомнил о своем дневнике, в котором намеревался отображать свою будущую работу следователя. Я ушел в палатку и достал из рюкзака толстый блокнот. Но суматошный день да выпитый алкоголь опутали меня липким сном. Я забрался в спальный мешок. Уснул? Точнее, провалился в небытие.

Я уже говорил, что судьба сделала шажок, когда повариха выпила свою порцию водки... И судьба сделала размашистый шаг, когда я покинул застолье.

Глава 5

Меня разбудила тишина. От дневной жары, физической работы и свежего степного воздуха обычно я спал убито. Правда, не забывая, что живем мы одни в степи, поэтому в мозгу какой-то сторожевик не дремал. И вот, похоже, он сработал — меня разбудила тишина.

Не посвистывал ветер. Не храпели ребята. Не вставал покурить Макарыч. У поварихи не звякала посуда, хотя брезент палатки уже побелел от утреннего света.

Одевшись, я вышел. За сопкой всходило солнце. Остывший за ночь воздух окатил меня прохладинкой. Вся бригада сидела за столом в тишине и без движения, словно утренний холодок их заморозил.

Я спросил:

— Что случилось?

— Катя пропала, — нехотя отозвался Эдик.

Его ответ был до такой степени загадочен, что сразу я не нашелся. Куда она могла деться, если до ближайшего селения километров пятьдесят, накатанных дорог тут нет, автомобили не колесят.

— Улетела на вертолете? — пошутил я.

Ребята не ответили. Их вид показывал, что шутить они не намерены. Удивительно, но они протрезвели до нормального человеческого состояния. Тихим голосом Макарыч предположил:

— В двадцати километрах есть какая-то лошадиная ферма. Не пошла ли она туда?

Его слова толкнули мою догадку. Неправильно я их спросил: «что случилось?». Ни с того ни с сего ничего не случается. И я спросил правильно:

— Почему Катерина ушла?

— Он заварил кашу, — сразу признался Леха, кивнув на Петра.

— Хотите отмазаться? — огрызнулся Петр.

— Ты же первый залез в ее палатку, — бросил ему Леха.

Они умолкли. Я воспользовался паузой:

— Петр, и что было в палатке?

— Что бывает между мужиком и бабой, — зло буркнул он.

— И Катя не возражала? — почему-то удивился я тому, что бывает между мужиком и бабой.

— У нас давно взаимная симпатия.

— Симпатия, а вот ушла, — не поверил я.

— Не из-за меня одного она ушла, — в который уже раз огрызнулся Петр.

И общее молчание. Напряженная, протрезвевшая, таинственная. Я не начальник, и они не обязаны передо мной отчитываться. Нет, обязаны, потому что все у нас общее — и кубы грунта, и водка, и неприятности. Первым об этом вспомнил Эдик:

— Потом в палатку залез я, — признался он, скривив губы так, что очки шевельнулись.

— Зачем?

— Все за тем же, — вздохнул Эдик.

— Катька велела его прислать, — помог Эдику Петр.

Я не поверил. Вдаваться же в грязные подробности не хотелось. Я уставился на Леху, который понял мой жгучий взгляд:

— Сергей, и я тоже ходил в палатку.

— Она тебя тоже позвала?

— Нет, но все пошли, и я пошел.

Оставался Макарыч. Он начал медленно и нервно закуривать. Зажигалка не возгоралась, спичек у него не было, и он пошел к костру поискать уголек. Я преградил ему дорогу:

— Макарыч, неужели и ты?

— Серега, пьян был в дымину.

— Ребята, вы же совершили групповое изнасилование! — почти крикнул я.

Они как бы вторично протрезвели. И стали оправдываться — наперебой и вразнобой. Петр ссылался на давнюю связь с Катериной, Эдик — на желание самой поварихи, Леха — на стадное чувство, Макарыч — на алкогольную потерю памяти... Но Катерины не было ни в лагере, ни в степи.

Сперва хотели разбиться на две группы и разойтись по степи. Затем кого-то посетила здравая мысль. Много ли мы пройдем пешком? А через час за нами придет машина, на которой можно обшарить площадь побольше...

Мы сидели за столом, бросая друг на друга какие-то вороватые взгляды. Посветлело до белого дня. От ночи остались лишь утренний холодок да иссохшая луна на горизонте, похожая на бельмо.