Участковый вернулся мигом, узким лучом фонарика отыскал выключатель на стене и включил свет, слишком яркий для дачной тишины...

Посреди комнаты сидел Борис Борисович, развалясь в плетенном из ротанга кресле. Я глупо спросил:

— А что вы здесь делаете?

— Странный вопрос. Что может делать человек на собственной даче? Но я отвечу: собираюсь ужинать.

— А как же вы приехали?

— На машине. Я ее оставил у будки сторожа, дорогу развезло — не хочу пачкать свою красавицу.

У меня были вопросы колкие. Например, о фиктивной записке, о его визите к матери погибшей... Но они для иного времени и другого места. У Бориса Борисовича имелись вопросы, годные для этого места и для этого времени:

— Господин Рябинин, почему вы занимаетесь этим делом? Вы же не из нашей районной прокуратуры?

Видимо, он разузнал мою фамилию и побывал в прокуратуре, где ему объяснили правила территориальной подследственности.

— А я вас не устраиваю, господин Морокко?

— Почему же... Но меня история с вашим приятелем не касается.

Я чуть было не спросил: «А история с его женой?» Задать вопрос мне помешал легкий и глухой стук, как от упавшей на пол книги. Хозяин объяснил с отстраненным безразличием:

— Ветер за окном... Не желаете ли чаю?

— Нет, спасибо, — поблагодарил я, разумеется, с отстраненным безразличием.

Участковый встал у окна, прислушиваясь, шумит ли ветер за окном. Я же любовался спортивным костюмом хозяина: теплый, ярко-красный, просторный, дорогой, наверное. Почему я его лицо принял за кукольное? Неужели из-за загорелой кофейно-блесткой кожи?

Над головой не то гном на велосипеде прокатился, не то шарик от настольного тенниса проскакал. Борис Борисович пояснил:

— Белка.

— Что же она там делает? — удивился лейтенант.

— Орехи на зиму запасает, — еще раз объяснил хозяин дачи.

Белка вовсю трудилась. Я часто сравнивал животных с людьми, с преступниками. Звери имели свои хищные пороки, преступники криминальные наклонности. Но было главное отличие: животные делают и не понимают, люди понимают — и все равно делают.

Теперь над головою не шарик покатился, а футбольный мяч запрыгал. Участковый сказал озабоченно:

— Похоже, белка-то в сапогах...

— Наверное, бомж забрался, — предположил Морокко.

— Сейчас глянем, — заверил лейтенант.

Он распахнул куртку, под которой оказался пистолет, включил фонарик и стал подниматься по лестнице. Я ждал грохота борьбы и, может быть, даже выстрелов, но минуты через две-три участковый спустился. За ним шел человек...

Леха!

Глава 9

В театре это зовется немой сценой. Впрочем, появление Лехи ошарашило только меня. Участковому, человеку постороннему, явление погорельца ничего не говорило; хозяин же дачи наверняка был в курсе всего. Я нарушил немоту ситуации:

— Мне нужно поговорить с гражданином Ладошиным.

— А мне нужно объехать пару садоводств, — сообщил лейтенант. — Через часик за вами заеду.

Борис Борисович тоже засобирался, набросил меховую куртку и взялся за рюкзак:

— А я, с вашего разрешения, поеду домой. Господин следователь, дачу потом закроете, а ключи отдадите сторожу.

— Гражданин Морокко, жду вас завтра в прокуратуре. К вам есть вопросы.

— Не сомневался, — бормотнул он.

Они ушли. Мы остались с Лехой наедине.

— Ну, здравствуй, Леха.

— Здравствуй, Серега.

Я не узнавал его. И дело не в том, что он похудел и как-то вылинял; что пугливая тень лежит на его лице; что на нем не вольная выгоревшая футболка, а какое-то маломерное пальтецо... Я знал, что человек в полевых условиях и человек в городе — два разных человека. Но так измениться, до неузнаваемости...

— Сергей, мудрая пословица: от сумы и от тюрьмы не зарекайся.

— Ничего мудрого. Работай с огоньком — и никакой сумы; соблюдай закон — и никакой тюрьмы.

— Сидят же люди напрасно...

— Очень редкие случаи, раздутые прессой. А мне нравится другая поговорка: к чистому не пристанет.

— Серега, видать, я не чистый...

Не о том мы говорили. Но мне нужно были прийти в себя. Требовалось какое-то введение: его психическое состояние, настрой, реакция, в конце концов; хотелось Алексея рассмотреть. От моего взгляда его передернуло.

— Алексей, что с тобой?

— Вторую неделю болит желудок.

— Надо к врачу.

Похоже, от моего предложения он еще раз дернулся.

— Серега, объясни... Если раньше хотели оскорбить, то называли ослом. А теперь козлом. Почему?

Я принюхался — алкоголем не пахло. Леха свой вопрос расширил:

— Как даются деньги в экспедициях, ты знаешь. Я привез сумму приличную, отдал все ей. И что? Из «козла» не вылезаю.

— Из-за «козла» и разошлись?

— Это еще семечки...

Похоже, что его подергивает мелкий озноб. В своем дневнике я записал, что судьба человека зависит от количества совершенных им глупостей. Очевидно, судьба Леху грубо пнула. Какую же глупость он совершил?

— Сергей, ты извини, что потревожил тебя письмом.

— Правильно сделал. Теперь давай суть.

— Ты спрашивай...

Я понял, что связного рассказа мне не услышать. Значит, как на допросе: вопрос-ответ.

— Алексей, тебя обвиняют в убийстве...

— Пусть обвиняют.

— Что значит «пусть»? Кто вел машину?

— Я, кто же еще.

— А не Дарья Ивановна?

— Она не умеет, да и прав у нее нет.

— Где она сидела?

— На заднем сиденье.

— А куда села женщина?

— Рядом со мной, на переднее.

— Как же ты мог ее выбросить на полном ходу? Отпустил руль, остановил машину?

Алексей молчал. Видимо, мы подошли, как теперь модно говорить, к моменту истины. Но я требовал не истины, а правды. Поработав следователем, к поискам истины я охладел, потому что начал искать справедливость. Молчание Алексея затянулось. Длинные светлые волосы повисли влажно: он походил на мокрого белого петуха.

— Сергей, я ее не выбрасывал.

— А кто же тогда?

— Дарья.

— Как же она это сделала? — спросил я, хотя надо бы спросить, зачем она это сделала.

— Протянула руку, открыла дверцу и саданула девушку в плечо. Ты и выпала. Ты видел мою жену? Она же массажистка, у нее руки накачанные, здоровенные.

— Зачем же Дарья это сделала?

— Якобы я катаю по городу проституток.

Я уже знал, что каждая запутанная криминальная история держится на историй социальной. Рассказанное Алексеем было глупостью. Поведение дурака — это не социальная история.

— Дальше, — велел я продолжить рассказ о глупости.

— Машину остановил. Девица лежит без движения. «Скорая», милиция...

— Погибшую ты знал?

— Откуда же?

— Что она сказала, когда садилась в машину?

— Попросила подбросить ее до аптеки.

— Дарья слышала?

— Не факт.

Я все больше ценил воображение. При допросах и осмотрах мест происшествий без воображения — как без своих очков. Чтобы знать, нужны факты; чтобы представить, достаточно фактика. Сейчас мне этого воображения не хватало. Где связь между смертью девицы и присутствием Лехи в этом доме?

Спросил я прямо:

— Выбросила Дарья, а обвиняют тебя?

Он вздохнул шумно, простуженно и посмотрел на меня говорящим взглядом: мол, не спрашивай... Но я ждал ответа. За долгое ожидание был вознагражден ясным ответом:

— Сергей, это убийство я взял на себя.

— Как?

— Якобы сам вытолкнул девицу...

— Но почему?

— Дарью пожалел.

— Пожалел? Ты ж для нее «козел»!

До каких границ может простираться жалость? Пожертвовать собственной судьбой — это уже подвиг, а не жалость. Высмотрев в моем лице недоумение, Алексей сказал:

— Я любил когда-то Дашу...

— Вот именно: когда-то.

— Сергей, перед тобой стояли когда-нибудь на коленях?

— Да, вчера. Пьяный бомж.

— Стояла ли перед тобой на коленях женщина? — настойчиво повторил Алексей.

Его безволие меня злило. Или я не понимал сути гуманизма?