Верочка взяла огромную, величиной с блюдце, лупу и принялась рассматривать тексты. Будто отгородилась от меня... Из-под нее, лупы, спросила:

— Сергей Георгиевич, разве и без экспертизы не видно, что письма написаны разными почерками?

— Где видно?

— У одного человека почерк размашистый, у другого — скупой. Один нервничал, другой был спокоен...

— Мне бы что поконкретнее?

— Смотрите, в этом письме буква «а» круглая, а в этом угловатая; в этом письме буквы без петелек, а в этом петельки как нарисованы...

Если бы почерковедческая экспертиза проводилась официально, то в заключительном документе все эти хвостики и петельки были бы не только описаны, но и сфотографированы. У работников со стажем имелся опыт, зато у молодых сохранилось любопытство. Главное от Верочки я вроде бы услышал, но она продолжала рассматривать письма. Из окна в комнату протянулись солнечные лучи и легли на лупу, отчего она сверкнула про-жекторно.

— Сергей Георгиевич, вас интересует только почерк?

— У вас есть что-то по содержанию?

— Откуда пришли эти письма? — спросила Верочка многозначительно.

— Одно я получил из рук женщины, второе пришло по почте.

— Откуда?

— Вот конверт со штемпелем почтового отделения.

— Какого, вы не посмотрели?

— Нет...

— Сергей Георгиевич, штамп не городской почты, а областной, какая-то Еловая Грива.

Зачем ей это раскапывать? Ну да, любопытство молодого специалиста... Или шоколадку отрабатывает?

Я же спросил уже с другим любопытством — человека, хлебнувшего жизненного опыта:

— Верочка, к чему вам эти сведения?

— Скорее, не мне, а вам. Одно письмо содержит информацию не только о почерке.

— Неужели пятна крови? — не удержался я, потому что девчонка шагнула на чужую территорию, на территорию следователя.

— Я нашла две ворсинки.

— Человеческие?

— Нет, синие, шерстяные... Скорее всего, письмо писалось в перчатках или рукавицах.

— Которое письмо?

— Вот это.

Но я уже догадался, что это о присланном мне по почте письме. В моей голове складывалась картина или версия, а может быть, догадка, заслонявшая мысли, потому что бежала впереди них... Потому, что догадка близка интуиции, а впереди интуиции ничего нет. Если только аппетит...

Наступает зима, холодно, руки мерзнут, штамп загородной почты... Надо что-то предпринять, но сегодня я занят. Потом... «Потом» — это когда? Кусок будущего времени. «Потом» не существует: есть только «сейчас» или никогда.

— Верочка, ты не худеешь?

— А что — пора?

— Нет, это я к тому, что с меня причитается килограмм шоколада.

Глава 7

Я созвонился с оперативниками из области и выяснил, что на месте деревни Еловая Грива теперь стоит поселок Грива, где есть почтовое отделение. Обслуживает оно, главным образом, множество окрестных садоводств, в том числе и садоводство «Яблонька», где у Лехи имелась дачка, да и у Бориса Борисовича тоже. Правда, Леха свой домик сжег. Мы договорились с участковым встретиться вечером в этой самой Яблоньке. Чтобы меня никто не ждал и не торопил, поехал на электричке...

Я стоял у воротец маломерной оградки и ждал участкового. Выпал первый загородный снег — легкий, теплый, прозрачный. Вдоль ограды стояли темные ели в белых шеломах. Я стукнул портфелем по маленькой елочке, и снег с нее осыпался весь, до последней снежинки, как будто елочка разделась.

Участковый подкатил на мотоцикле с коляской уже в сумерках. Молодой лейтенант выглядел щеголевато: белый полушубок, белый мотоциклетный шлем и густо-красные щеки, которые в сумерках казались темными. Хорошо ему: работает на свежем воздухе, да и харчи, небось, деревенские, натуральные...

— Как жизнь, лейтенант? — спросил я для зачина.

— У меня не жизнь, а служба.

— Много работы?

— Летом хоть на уши вставай.

— Сколько тут дач?

— Мой участок измеряется не дачами, а гектарами.

Он наверняка сгущал краски — садоводство с ласковым названием «Яблонька», лес, воздух, старушки с детьми, клубничка...

Я выразил свое несогласие:

— Хорошо бы тут летом пожить...

— Товарищ следователь, летом тут народ балду пинает.

— Не понял?

— Автомобили, музыка, пьянство, мат-перемат... Этим летом мальчишки облепили забор, что-то на участке разглядывают и ржут так нехорошо. Я поинтересовался, а там голая девка с компанией шашлыки жарит. Я сделал замечание, так вся гопа заорала о правах человека и собственности. Вроде как земля ихняя — что хотим, то и делаем, право имеем, — распалился участковый.

Я не брал отпусков, не ездил в турпоходы, не посещал курортов... Я каждое лето в экспедициях рыл шурфы, ходил в маршруты, дробил в ступе породу. Дачной жизни я не знал. Откровенно говоря, разговоры о правах человека мне казались пустой болтовней, потому что не бывает прав без обязанностей, а их частенько стараются избегать.

— А как у вас с криминалом? — начал подходить я к цели.

— Осенью парня здесь взяли, от армии косил — купил машину, и стало ему не до армии. Вот дачи у нас горят...

— По каким причинам?

— Как записал один следак в протоколе: по причине неосторожного обращения с огнем.

— Печка?

— Какая печка, если я нашел восемь пустых бутылок из-под водки?

Почему в разговоре я шел к цели моего приезда медленно? Потому что уже имел кое-какой опыт — вопросом можно спугнуть. Вдруг лейтенанту покажется, что я накатаю представление начальнику ГУВД об участковом, допускающем пожары в садоводствах. Но сейчас мои вопросы притормозились по иной причине, как бы к делу не относящейся.

Дневник, который я затеял вести, был прожорлив, как автомобиль на бензин. Для него годились криминальные эпизоды, забавные образы людей, интересные допросы, смешные случаи... И само собой, размышления о причинах преступности. Одну, на мой взгляд, главную, я уже расписал: убийства, насилие, телесные повреждения, хулиганства, кражи — все от пьянства. Теперь выходило, что и пожары от него?

— Лейтенант, а что ты скажешь про Алексея Ладошина, у которого дом сгорел?

— Замечаний не было. Да я видел-то его раза два.

— А жена?

— Солидная дама.

— Сосед их, Морокко?

— Еще солиднее. Это люди не нашего менталитета.

— Что за «наш менталитет»?

— Хамство сплошное.

— Лейтенант, есть информация, что Ладошин сам собственную дачу и спалил.

— Не в курсе, — вяло признался участковый.

До сих пор его ответы были точны, словно он не беседовал, а рапортовал. Если бы я вел расследование и допрашивал бы его, то зацепился бы за этот нюанс и попробовал выковырять из него причину внезапной вялости, как изюминку из теста.

— Пойдем-ка, лейтенант, глянем на пепелище...

Уже стемнело густо. Но сгоревший дом я нашел бы и без провожатого. Кусок черной земли, на котором торчала кирпичная печка с трубой. Пепелище... На соседнем участке высился дом, кажется, желтого цвета, который светлел даже в темноте. Строение Бориса Борисовича. И как это огонь не перекинулся на его хоромы? Видимо, спасла ель, росшая между домами. Высокая, размашистая, угрюмая; без пятнышка снега, отчего чернела угрожающе. Да и стекла окон, будто отражая сумеречность ели, блестели полированным мраком. Я встал под ее колючий шатер. Говорят, есть деревья, которые отсасывают энергию. Что-то под этой елью стало мне не по себе до слабости в ногах. Или на меня так действует черный оконный блеск особняка Морокко? Я глянул на крайнее окно...

За стеклом желтело лицо огромной куклы, которая за мной наблюдала. Да нет, не куклы — она моргнула и пропала.

Глава 8

Мы с участковым взлетели на крыльцо, готовые выломать дверь, но она была не заперта. Идти дальше в темноту было неразумно.

— Бомж вселился, — шепнул лейтенант. — Сбегаю к мотоциклу за фонариком.

Если и бомж, то, похоже, устроился неплохо: тепло, натоплена печь, пахнет вареной картошкой и жареным мясом. Почему только он сидит в темноте? Мы спугнули?