– Прости, Костин, не могу с тобой согласиться. Сколькими жертвами заплатил народ за все сталинские преобразования? Сколько умных голов полегло во время репрессий? – Косачаный говорил уверенно, с выражением, прямо глядя в глаза собеседнику: видимо, по части демагогии замполит был силен.
И Иванов не выдержал:
– Перегибы были всегда, при любой власти. Разве не так? Что, в Москве в Белый дом из танков не палили в 93-м? А с приватизацией что сотворили? А вспомните Афганистан. Или Чечню… И всегда страдает народ. Но у Сталина была цель – сделать сильной страну! А что мы видим сейчас?
– Это тот случай, когда цель не оправдывает средства. При Сталине жертв было слишком много! – упорствовал замполит.
– И назовите нам, пожалуйста, Игорь Дмитриевич, официальную цифру: сколько погибло людей от репрессий Сталина? – обратился Иванов к замполиту. – Вы же в академии учились, там об этом должны были говорить.
– Говорили! – замполит свысока взглянул на Иванова.
– За время правления Сталина были репрессированы более шестидесяти четырех миллионов человек. Нам об этом читал лекции профессор Волкогонов.
– А теперь, – вежливо попросил Иванов Косачаного, – скажите, пожалуйста, хотя бы примерно, сколько оставалось населения в Советском Союзе после Гражданской войны, скажем, в 1924–1925 годах?
– Ну, так точно сейчас сказать не могу, – Косачаный потер висок. – Но, если мне память не изменяет, где-то примерно сто двадцать – сто тридцать миллионов человек.
– Пусть примерно, – кивнув головой, продолжал Иванов. – А сколько всего проживало в Советском Союзе на момент переписи в тысяча девятьсот тридцать девятом году?
– Более ста семидесяти миллионов, – не подумав, ответил Косачаный.
– Теперь давайте посчитаем: рост населения, несмотря на репрессии, в эти годы составляет около тридцати процентов. Правильно? А репрессированных по вашей информации получается – каждый третий. Посчитайте сами, выходит – каждый третий. И даже больше, включая стариков и младенцев. Так? – Иванов почти ласково смотрел на задумавшегося замполита. – Хотите, угадаю с трех раз, кто платил Волкогонову?
– Но эта цифра за все годы правления Сталина! – не сдавался Косачаный. – И ты, Иванов, забываешь, что под репрессии попали целые народы: чеченцы, ингуши, крымские татары, калмыки!
– Ну, если вы все так хорошо знаете, почему не говорите, за что? – этот спор стал захватывать Иванова. – Почему не говорите, что чеченцы, ингуши и крымские татары служили у немцев в карательных частях, даже целая дивизия из них была сформирована? А при подходе немцев к Грозному старейшины чеченских родов приготовили подарок Гитлеру: белого коня и бурку. Знаете вы об этом, Игорь Дмитриевич? А калмыцкая конная дивизия при подходе немцев к Сталинграду оголила участок фронта, пропустив противника, и ушла на левый берег Волги, где занималась грабежами и разбоем, когда в Сталинграде рекой лилась кровь. Из-за предательства калмыков наши войска понесли страшные потери. Целый год «дикая» калмыцкая дивизия беспредельничала в тылу наших войск. Только после уничтожения немцев под Сталинградом, наконец, смогли разобраться и с этими предателями. Или вы считаете, что для того времени Сталин поступил жестоко? Я считаю, что товарищ Сталин, как никто другой, очень хорошо знал наш народ. Если я вас не убедил, и вы по-прежнему придерживаетесь версии господина Волкогонова, давайте спросим присутствующих, у кого в семье есть репрессированные при Сталине?
Оказалось, что у Мельничука дед сидел после войны за воровство хлеба с колхозного поля.
– А у тебя в семье кого-то репрессировали? – Косачаный выжидающе смотрел на Иванова.
– Можете посмотреть мое личное дело, – усмехнулся Иванов. – Мой дед был казачьим сотником в Империалистическую, потом служил у атамана Семенова под Читой. В Китай с ним не ушел. Служил, правда, недолго, в Красной Армии у Блюхера. Потом в тридцать шестом попал под репрессии. Отечественную начинал в штрафбате. Дожил до девяноста лет и ни разу плохого слова про Сталина не сказал.
– Воспитывать при Сталине умели, – согласился замполит.
– Наверное, Игорь Дмитриевич, воров, бандитов, убийц и всех остальных уголовников тоже надо отнести к вашему числу «репрессированных»? – «додавливал» его Иванов. – А по-моему, разные ужасные цифры того времени нужны нынешней власти для того, чтобы запугивать свой народ, и чтобы тот, не дай Бог, не просчитал новые цифры по Афганистану и Чечне.
– Вот при Сталине тебя, Иванов, первого расстреляли бы за такие слова! – зло бросил Косачаный. – Сейчас, конечно, ты чувствуешь себя героем – можно все говорить. А такие разговоры и приносят самый большой вред!
– Кому? Стране? Не согласен! Народу? Нет! Власть предержащим? При Сталине, товарищ подполковник, мы бы с вами не оказались в таком дерьме! – Иванов понимал, что начал излишне волноваться, но уже ничего не мог поделать. – Чечня – это позор нынешнего правительства и боль всего народа! При Сталине, товарищ подполковник, не могло существовать террориста Басаева! После недавних событий в Буденновске порядочное правительство должно было уйти в отставку вместе с президентом. А Басаева отпустили, чтобы он стал героем, чтобы с него пример брали другие боевики. О чем только в Москве думают? О больших деньгах? Поверьте, теперь, после Буденновска, террористы не остановятся.
– Правильно Саня говорит! – поддержал Ильяс Мингазов. – Да только за Буденновск всех этих «чичей» нужно засыпать ковровыми бомбардировками. А то у них там, в Кремле, – все игрушечки! А люди гибнут здесь!.. И такое впечатление создается, что в нашем правительстве одни двоечники да бездари! Или подосланные провокаторы, которые работают на «дядю Сэма»! Говорят, что из Кремля финансируются боевики. И я верю! У татар на Волге вовсю идет агитация за войну против «неверных». Я знаю, потому что сам родом из тех мест. Могло случиться что-то подобное при Сталине?
– А у моих деда с бабкой, – вступил в разговор Серега Сучков, – они в деревне жили, до войны было пятеро детей. И нормально жили – не голодали. Потом три маминых брата погибли на войне. Смертью храбрых. И никто не сказал, что они погибли зря.
– А сейчас попробуйте вырастить пятерых! – добавил Мингазов.
– Да вы прибавьте, товарищ подполковник, к своей цифре еще двадцать семь миллионов человек, погибших во Второй мировой! – снова вступил в разговор Костин. – Совсем интересная цифра получается! Вы не находите?
Но замполит ответить не успел. Его опередил Шура Касымов:
– Короче, я так понимаю: раньше нам мало чего говорили, а теперь совсем брешут! И ведь многие верят. И вы тоже, товарищ подполковник.
– Наши люди сказки любят, – произнес в своей манере Ващенка. – Про курочку Рябу с золотым яичком да про всяких там волшебников, чтобы все на халяву! С детства нам мозги «пудрят». А правда – она совсем другая. Почему вы нам ее не говорите?
– Больно круто вы заворачиваете, – как-то неопределенно проговорил Косачаный. – Вы не верите в Великую Россию?
– Почему же? Верим! – ответил Иванов. – Но, во-первых, Россия уже пережила пик расцвета при Иосифе Виссарионовиче. И таких темпов роста ей уже никогда не достичь. А в нынешнем столетии, по моему мнению, ей светит только разграбление и обнищание. Во-вторых, в России идет захват всего, что имеет хоть какую-то цену. При нынешней власти народ от этой приватизации ничего не получит, потому что она – путь разграбления страны кучкой чиновников в союзе с криминальными авторитетами. А то что даже стратегически важные предприятия скупаются иностранными компаниями – это как? Прибыль от приватизации имеет только власть или, точнее, – власть имущие чиновники. Добавим сюда доходы от перекачки за границу нефти, газа и электроэнергии. Куда идут эти деньги? На укрепление и закрепление нынешней власти и в карманы всяким прихлебателям! В результате, мы можем иметь приватизацию власти власть имущими. А для них народ – скот, расходный материал, в чем мы с вами здесь, в Чечне, можем убеждаться каждый день. Они всю страну превратили в разменную монету – в свою колонию. И с этой властью, Игорь Дмитриевич, вы надеетесь на Великую Россию?! Так что правильные слова у песни получаются. Не хотел я разводить демагогию, но, извините, «достали»! А перегибы – они при любой власти будут. Но давайте лучше выпьем, – желая сменить тему, предложил Иванов и взглянул на Наташу. Она смотрела на него так, будто выдела впервые. Это его немного смутило. Улыбнувшись, он подмигнул ей – мол, знай наших!
