Вахо задумался, пригладил широкой ладонью волосы на голове, а потом продолжил:

— Понимаешь, и я не все могу. Нужен был тот человек тогда для общего дела, и я его не тронул. Случайно он Марину убил. Я тогда на свое личное наступил ради общего. А Юрка, почему не знаю, на меня все возложил. Цех мой сжег, Виктора с парнями завалил. Я тогда еще не знал, что это он. Иначе не жить бы ему. Не мог я тогда поверить, что семнадцатилетний пацан может все так ловко обстряпать. Теперь, после твоего рассказа о том, как он положил Земелю и других на даче — верю. Не точно знаю, а думаю, что он это и был. Жаль, не спросишь его уже.

Вахо развел руками, демонстрируя насколько ему жаль

Иван молча смотрел на Вахо. Юра не рассказывал ему об цехе и Викторе, и он был поражен и тем, как тот все мог провернуть, и на сколько он подошел к опасному краю. Все-таки, при всем уважении, возможности Юры и Вахо несоизмеримы.

Вахо тяжело вздохнул и продолжил.

— Ладно, все это прошлое. Отморозка, скорей всего и в живых нет. Я на него обиду не держу. Он был в своем праве и видать, что-то понял, потому что потом не стал дальше со мной выяснять. И я сделаю по-людски. Те деньги, которые он мне на хранение оставил я через тебя передам его матери.

— Вахтанг Отаевич… — начал было Иван.

— Молчи, Ваня — твердо сказал Вахо — Я так решил. Хороший был парень. Жаль так с ним вышло. Думаю, мы бы с ним нашли общий язык. Деньги его матери отдашь и точка. А гнида тот, что Марину убил он еще ответит. За все ответит…

После ухода Ивана Вахо еще некоторое время сидел за столом в раздумии, а потом негромко позвал

— Саша, выходи.

Из комнаты соседней с кабинетом вышел Фрол и подошел к столу с противоположной стороны, так и оставшись стоять.

Вахо уставился на него тяжелым взглядом.

— Ну, что думаешь?

— Со стороны все выглядит логично — пожал плечами Фрол. — Я лично не нашел нестыковок в рассказе Ивана.

— Слишком логично и гладко — закусил губу Вахо — Такое впечатление, что он был готов к разговору…

— Ну, это маловероятно. — покачал головой Фрол. — Для этого он должен был выявить за собой слежку и определить ее причину. При всем уважении к Ване он не стратег, хоть и соображает быстро. Он больше человек действия.

— Ну да, — усмехнулся Вахо, — иначе он бы не связался с Земелей.

Вахо расцепил руки и откинулся на спинку.

— Значит, будем считать, что Ваня сказал правду, тем более, что все это согласуется с тем, что нам известно. — сказал он. — Жаль, что Отморозок пропал. Сейчас получить такой козырь против Потапова было бы весьма кстати.

— Этот парень настоящий разрушитель — Согласился Фрол. — Думаю, что в Афгане этот бриллиант должны были огранить и вам бы он точно пришелся ко двору.

— Нет, Саша — Вахо покачал головой — Отморозок ни на кого работать не будет. С этим парнем либо на равных, либо никак. Я только на одном его совете на счет валюты заработал столько, что с лихвой окупил сожженный цех. А как он отказался тогда от денег? Как будто у него их вагон и лишние тридцать тысяч — мелочь, не стоящая упоминания. Он тогда сделал это очень красиво, оставив их мне на хранение. Теперь я красиво верну их его матери. Мало ли, как в жизни может выйти… Как говориться — делай добро, и бросай его в реку.

В редакции журнала «Огонек», расположенной на улице Правды 24, уже почти никого не осталось. Рабочий день формально закончился больше часа назад, но в нескольких кабинетах еще горел свет, стучали печатные машинки и слышались приглушенные голоса. В стране сейчас происходило столько всего нового и необычного, что журналисты, особенно в крупных изданиях, работали практически без остановки. Перестройка набирала обороты, газеты и журналы начали позволять себе то, за что еще несколько лет назад можно было не только вылететь с работы, но и получить куда более серьезные неприятности.

Вика сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и быстро правила карандашом распечатанный черновой текст своей новой статьи. Рядом с на столе лежали раскрытые блокноты, несколько листов со статистикой и несколько фотографий, сделанных возле одного из московских спецраспределителей и внутри него.

Дверь кабинета приоткрылась.

— Виктория Сергеевна, к вам можно? — осторожно заглянул пожилой редактор отдела международной и общественной проблематики Семен Аркадьевич.

— Конечно, Семен Аркадьевич.

Он вошел внутрь, прикрыв дверь, и сразу заметил разложенные на столе фотографии.

На одной из них была очередь возле обычного гастронома. На другой — витрина закрытого распределителя с аккуратно выставленными банками икры, импортными коробками, финской колбасой и французским коньяком.

Редактор тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой.

— Вы, все-таки, решили дописать этот материал.

— А почему нет? — Вика подняла на него глаза. — Разве это неправда?

— Правда, — спокойно согласился редактор. — Но правда ведь бывает разная.

— Это как? — Вика недоуменно уставилась на редактора.

— Одна правда помогает стране стать лучше, а другая, начинает ее раскачивать и лить воду на мельницу ее врагов.

Вика раздраженно отложила карандаш.

— Семен Аркадьевич, но ведь именно из-за таких вещей люди сейчас и злятся. Теперь уже глаза не замазать и люди все видят. Одни должны стоять по три часа в очереди за маслом и колбасой, а другие получают все через спецраспределители и это все совсем другого качества. Почему для партийной и руководящей номенклатуры существуют отдельные магазины, отдельные санатории, отдельные больницы? Мы постоянно говорим о равенстве, о одинаковых возможностях для всех граждан нашей великой страны, а на деле, она разделена на тонкую номенклатурную прослойку и всех остальных, вынужденных доставать элементарно необходимые вещи.

— Но и вы, Виктория Сергеевна, происходите из семьи высокопоставленных военных, закончили МГИМО, куда редко попадают дети обычных советских граждан. Вы с рождения пользуетесь всеми теми благами, за которые в своей статье пытаетесь бичевать ту самую номенклатурную прослойку, к которой сами и принадлежите. — С усталой улыбкой спросил ее Семен Аркадьевич.

— Да, я происхожу из семьи военных и горжусь этим — воинственно кивнула Вика — Мой дед и отец посвятили себя службе Родине и страна высоко оценила их заслуги. Но это не отменяет равенства всех членов общества и одинакового доступа к благам. И, будет вам известно, в институт я поступила и закончила его не по протекции, а самостоятельно.

Редактор подошел к окну и некоторое время молча смотрел вниз, на вечернюю улицу.

— Полно вам, не обижайтесь на старика. Я ведь хорошо знаю ваши способности, и все это не в укор вам сказал. Вы умная девушка, Вика. Очень умная. И талантливая. Именно поэтому я вам сейчас скажу то, что не сказал бы другим.

Он обернулся.

— Не надо бежать впереди паровоза.

— То есть, нужно по прежнему молчать?

— Нет. Нужно писать и выявлять недостатки присущие, кстати, любому обществу. Но при этом, нужно понимать меру.

Он взял со стола один из листов, внимательно просмотрел содержимое и хмыкнув сказал.

— Вот это место, про закрытые магазины ЦК — уберите.

— Почему?

— Потому, что такую информацию выпускать пока еще нельзя.

— Но это правда.

— Я знаю. — кивнул Семен Аркадьевич.

Он положил лист обратно.

— Сейчас время очень странное. Многие решили, что можно говорить вообще все. Но старая система еще никуда не делась. И люди, которые сидят наверху, тоже никуда не делись. Сегодня тебе позволят выпустить эту статью, а завтра тебя же и сделают крайней. И не только тебя, а весь журнал.

Вика помолчала.

— Значит, опять писать полуправду?

— Нет. Просто немного сократить статью, и убрать отдельные пассажи. В целом — ваш материал интересный и острый, на тему дня, но местами, там уже перебор с критикой.

Редактор устало улыбнулся.