Не может быть одинакового шрама на одном и том же месте у двух разных людей. Эти же были идентичны. Я чуть глаза не сломала, пока их сличала.

Кровь бурлит в венах и бьет в виски. Грудь давит. А глаза щипит от подступающих слёз. За двадцать пять лет у меня не было ни одной истерики.

Под удивленным взглядом Сиры беру графин с полки и бокал. Стеклянное горлышко ударяется о его край, выплескиваясь мутной жидкостью до самых краев. Пью медленно, жадно делая каждый глоток. Горло горит, а в желудке с утра не видевшим и крошки настоящий пожар.

С громким звоном пустой бокал ударяется о столешницу. Упираюсь в нее ладонями, хватая ртом воздух под бешеный стук пульса в висках.

Боль течёт по венам раскалённой лавой. Она душит, держа за горло своей когтистой лапой.

И у этой боли лицо моей матери.

Той, чью смерть я оплакивала больше всех. Чьей улыбки мне не хватало, а прикосновение ее рук мне еще долго снилось.

А ее любовь была ложью. Все было ложью.

Внутри что-то ломается. Рвется наружу грозя выломать грудную клетку. И я сдаюсь.

Но не истерики с наматыванием соплей на дрожащие пальцы. Нет.

Боль вырывается из меня криком. Полным такой ярости, что дрожат стекла в окнах, звенят бокалы в баре, а из холла слышится топот ног и испуганные возгласы.

Дверь с грохотом ударяется о стену. На пороге замирает дворецкий, держа перед собой как меч пипидастр, а за его спиной толпятся горничные с лицами, полными ужаса.

— Фресса… — он оглядывает Сиру, потом переводит взгляд на меня, — фрессы у вас все в порядке? Мы слышали крик.

— Все хорошо, Матран, — успокаивающе говорит Сира и горничные синхронно выдыхают, — нет причин для беспокойства. Просто нервы перед балом не выдерживают. А крик хороший способ сбросить напряжение.

После ее слов дворецкий и горничные косятся на меня с опаской. Видимо, думают, что я могу учудить, если у меня совсем сдадут нервы.

Подруга после их ухода подводит меня к окну подышать свежим воздухом. Он немного отрезвляет.

— Ты должна рассказать всё Даэлю. — Говорит она, поглаживая меня по спине. — Он должен знать, кто рядом с ним.

— Нет! — Отвечаю резко и ловлю ее непонимающий взгляд. И, предвосхищая ее вопрос, продолжаю: — Всё должно идти своим чередом, так как наметили они. Пусть думают что им все удаётся и никто не знает о их планах так проще будет подобраться к ним. Я и так внесла слишком много изменений. В том отрезке времени я не застала четвертого жертвоприношения, а в этот раз была в первых рядах.

— Уверена?

— Как никогда. В этот раз всё должно окончательно закончиться. Тем более в этот раз ты со мной. А вместе мы сила.

Сейчас я знаю намного больше, чем тогда. Больше причастных лиц к моей смерти и к культу в том числе стали известны. Жаль, я не знаю их дальнейших шагов, кроме одного — привязки Даэля с помощью метки иччари. Но что-то подсказывает мне, он для них очень важен.

Дома меня встречают запахи запечённой утки и еловых веток. За время моего отсутствия дом украсили к ночи Перерождения. Камин переливался цветными сферами, на его полке стояли стеклянные шары, внутри которых кружила метель, а еловые ветки стояли в большой вазе по центру холла и сверкали искусственным снегом.

— Ваш дядя ждет вас в столовой. — Наэшь помог мне снять верхнюю одежду и убрал ту в шкаф, утопленный в стене.

Благодарю его за помощь, стараясь не дышать в его сторону. Меня саму от паров алкоголя немного качает при каждом шаге. Так и хочется зажевать парочку еловых иголок для свежести дыхания, но делать этого на глазах даорецкого не решаюсь.

Стол празднично накрыт. По цетру композиция из свечей, стеклянных бус и шаров. Тканевые салфетки вышиты снежинками, а по скатерти проходит серебряная нить.

Дядя встречал меня с двумя бокалами игристого и довольной улыбкой.

— Хочу выпить за тебя, моя любимая племянница, — он поднимает фужер, в гранях которого играют блики света. — Ты самое дорогое мое сокровище в этой жизни, Лира. Без тебя и твоей поддержки я бы не продержался все это время. И спасибо за возможность снова стать счастливым. Спасибо, что познакомила меня с Азалой.

За такое нельзя не выпить. Лёгкая кислинка и ломающиеся на языке пузырики кружат голову. Кажется, сегодня моя норма по алкоголю перевалила опасную черту.

— Я очень рада за вас. Только прошу не обижай Азалу сравнениями с тетей. Хоть в ней и есть ее частичка, но она все же другая и заслуживает, чтобы видели ее, и никого другого.

— Дурочка ты моя, — смеётся дядя. — Я вижу только ее, а не призрака из прошлого. Она мне интересна сама по себе и я не собираюсь ее обижать.

— Я рада. Рада за вас обоих.

У меня от души отлегло. Стало легче.

От запаха еды желудок яростно напомнил о себе, полоснув острой болью.

Утка таяла во рту, хрустящая корочка была чуть солоноватой и хрустела на зубах. Я наслаждалась каждым кусочком, макая их в ягодный соус. Повар сегодня превзошел сам себя.

Утолив голод, я решила все же задать один вопрос, который очень меня волновал, а именно, как познакомились мои родители.

— Даже не знаю, что тебе ответить, — я напряглась в ожидании ответа. — Твоя мама говорила, что он спас ее от грабителей, а вот твой отец про тот день ничего не помнил. Якобы из-за удара по голове, но я не особо в это верил и не верю до сих пор.

— Почему?

— Я тайно просил менталиста проверить его, и тот обнаружил момент нападения, но оно было похоже на встроенную в память в картинку.

— Его ему попросту внушили, так получается. И, думаю, не только это.

В его глазах вижу ответ, созвучный с моими мыслями. Никакой любви не было, был лишь морок, в котором жил мой отец, считая себя счастливым мужем.

Дядя щадил меня. Мои чувства и память о матери.

Но мне надо было знать правду, какой бы она ни была.

— Если я скажу тебе, что женщина, родившая меня, входила в культ праведных и хотела принести меня в жертву, ты удивишься?

Его щека дёрнулась, а глаза потемнели в один миг.

Он не просто был удивлён. Он был в шоке. Жаль, у нас нет Сириного пойла, оно в момент привело бы дядю в чувства.

— Как же так… Как…– Со стоном уронил лицо в ладони. — Я знал, что их знакомство было не случайным, понимал, что не просто так у твоего отца появились чувства в один миг, хотя раньше за ним такого не наблюдалось. Он был тем еще сердцеедом, девушек менял чуть ли не каждую неделю. А тут с первого взгляда влюбился почти до умопомрачения. Был как околдованный.

— Скорей всего, так и было. — Мама, конечно, была красивой и вполне могла очаровать любого, но чтобы за короткий срок вскружить голову и довести до алтаря… Тут без ментального воздействия точно не обошлось.

Дядя еще долго ругал себя и корил за несовершенные действия. Но, с другой стороны, будь он более настойчив в желании добиться правды, вполне мог раньше времени оказаться в семейном склепе.

Обидно за отца. За его не слишком долгую жизнь прожитую в обмане. Представляю, как больно ему было узнать о другой стороне любимой жены и матери его ребенка. Ребёнка, которого она без раздумий готова была лишить жизни. То, что он не сдал ее стражам, наводит на мысль, что ему опять подтёрли память. Одно хорошо, он успел принудить Хранительницу помочь мне.

Сейчас был вполне подходящий момент рассказать всё дяде. Наконец поделиться с ним, и я решилась.

Ножки стула скрипели по паркету, пока я двигала его ближе к дяде. Опустила голову ему на плечо, вдохнув запах сигарет и парфюма с древесными нотками.

Так мы и сидели. А я говорила. Меня словно прорвало. С каждым словом боль, которая терзала меня, уходила. Растворялась. Дышать становилось легче.

— Бедная моя девочка. — Вздохнув, дядя обнял меня, крепко прижав к себе. — Как ты всё это держала в себе? Почему не рассказала сразу?

— Не хотела волновать раньше времени. — И конечно же, снова услышала о себе, что я дуреха. — Обижаешься на меня?

— Я беспокоюсь, Лира. Хочется запереть тебя в поместье и не выпускать, пока кто-нибудь другой не уничтожит этот культ. Но ты ведь добровольно не засядешь в четырех стенах, а силой запирать я тебя не собираюсь.