Исчезла она с лёгким дуновением ветра, оставив после себя горьковатый запах недосказанности.

С ее уходом я остаюсь наедине со своими мыслями и страхами.

Страхом перед правдой, несущей ещё больше вопросов, чем ответов. И страхом узнать о своих близких довольно неприглядные вещи.

За дверью слышится шорох и тихие голоса горничных. Похоже, они занялись генеральной уборкой перед праздником и скоро доберутся до моей спальни.

Перевожу взгляд на пятна крови на ковре. Они больше не алели, как закатное солнце, сменив цвет на грязно-бурый.

Сбрасываю оцепенение и иду в ванную. Там смачиваю полотенце в тёплой воде, капаю немного мыла и вспениваю. Тру пятна, пока они не становятся едва заметными, почти блеклыми.

К приходу горничных, замерших при виде меня на пороге с ведрами и тряпками, я уже успела переодеться, а ковер подсохнуть.

С собой я захватила фотографии, боясь оставлять их дома, да и стоит уже показать их Сире.

— Опять убегаешь. — Голос дяди тормозит меня у самой двери. — Наэшь сказал, ты ушла с рассветом, вернулась к полудню, и вот опять уносишься из дома. У тебя ничего не случилось?

Смотрит с беспокойством и тревогой.

— Всё в порядке, дядя. Правда. — Подхожу и целую его в щеку. От него пахнет сигарами и цветочными нотками. — Но мне надо бежать, поговорим за ужином, хорошо? Ты сегодня останешься домаа?

— За ужином так за ужином, — улыбается с лёгким вздохом. — Иди уже раз спишишь.

Обнимаю его и выбегаю за порог.

Там не по-зимнему солнечно. Снег еще не превратился в лужи, а был грязно-серой кашей, устилающей тротуары и дорогу. Звонко капали сосульки, сверкая в лучах солнца.

С лиц людей гуляющих по тротуарам не сходили улыбки. На моем видимо застыла похожая.

Город во всю готовили к грядущему празднику: растягивали гирлянды и стяги, создавали композиции из еловых шишек и ветвей, украшая ими фонари с пустующими зимой вазонами.

В доме у Сиры тоже вовсю кипела работа.

Открывший мне дверь дворецкий держал в руке пипидастр, который старательно пытался спрятать за спиной.

Видимо стеснялся его розового цвета.

Ковры, портьеры и шторы были свалены по центру холла большой горкой. От витающей в воздухе пыли и запаха полироли с мастикой меня пробило на чих.

— Ну наконец ты пришла! — Сина сбегает по лестнице и хватает меня за руку. Не дав мне раздеться тянет меня за собой. Заводит в кабинет и щелкает замком. — Дневник твоего отца и правда оказался с сюрпризом. Пришлось поломать голову, но у меня получилось. Тебе лучше сесть.

От ее предупреждения становится не по себе. Что еще я узнаю о своём отце, помимо того, что уже узнала?

— Видишь эти символы. — Она указывает на спирали и волнообразные линии по углам обложки. — Это оказались записывюшие элементы очень хитро замаскированные под обычные рисунки. Главное было понять последовательность их активации.

— Не томи уже, — я гипнотизировала дневник и Сину заодно.

Без слов она задёрнула шторы, которые не успели снять горничные, погрузив кабинет в темноту.

Над дневником расползается серебряная дымка. Она идет рябью и то расцветает яркими красками изображения, то тухнет.

От напряжения стискиваю челюсти почти до боли.

В появившихся очертаниях узнаю нашу гостиную в поместье. Круглый столик у окна украшает ваза с белоснежными бутонами на длинных стеблях в обрамлении узорчатых листьев. Рядом стоит до боли знакомая фигура — мама, а рядом еще один персонаж. Та, что запечатлена на фотографии в окружении своих воспитанников.

— Почему ты не пришла на наш вечер? — спрашивает копия Шанны. На что мама вздрагивает и кладёт руку на округлый живот. — Сейчас как никогда важно присутствие каждого нашего члена.

— Муж следит за каждым моим шагом. Я не могла уйти. — Оправдывается мама, и в ее голосе я слышу злость.

— Так сделай так, чтобы он перестал тебя контролировать. Не мне тебя учить как. Только не слишком усердствуй, — ее рука касается маминого живота, и мне кажется, я чувствую холод, идущий от ее руки. — Этот ребёнок слишком важен и должен родиться в положенный срок.

— Об этом не волнуйтесь, я слежу как она развивается. Пока все идет как надо. Сила хорошо приживётся.

— Вот и славно. — На губах женщины расцветает зловещая улыбка. — Мы долго шли к этому, твой плод пока единственный, кто не отторг его силу. Придёт время и ее смерть поможет нам возродить истинного…

На этом изображение обрывается, и понять, кто этот истинный, уже нельзя.

Артефакт уже закончил воспроизводить запись, Сира успела раздвинуть шторы и распахнуть окна, впустив в душно- натопленную комнату свежего и бодрящего воздуха. А я продолжала сидеть, не сводя глаз с дневника.

Я думала, меня больше ничем не удивить, но ошибалась. Моей маме удалось это сделать одним разговором, который больше не оставил у меня никаких иллюзий на ее счет. До этого я ещё могла оправдать ее служение культу возрастом, ей всё же было тогда не больше шестнадцати и ее могли вынудить или просто задурить голову. Но она продолжила с ними сотрудничать и дальше, уже осознано и полностью разделяя их ценности. Она даже готова была пожертвовать собственником ребёнком.

— Вот тебе не помешает, — Сира встала рядом, протягивая мне бокал с мутной жидкостью. — Хорошо прочищает мозги, на себе проверяла.

— Что это? — Брать из ее рук бокал я не торопилась. Смущал цвет жидкости и запах…он просто сбивал с ног. Пахло болотом, чем-то скисшим и затхлым.

— Пей-пей. Не отравишься, гарантирую.

Хуже и правда не будет.

Выпиваю одним глотком. Алкоголь огненной волной прокатывается по горлу, вышибая слёзы из глаз и хриплое дыхание из легких.

Голова и правда просветлела.

— Еще? — Спрашивает подруга забирая у меня бокал.

— Боюсь, еще один бокал этого пойла отправит меня в постельку до следующего утра.

— Ну как знаешь, а я, пожалуй, выпью. — Из пузатого графина из темного стекла она вынимает пробку из дерева и наполняет бокал почти наполовину. У меня глаза от такого количества, наверно, размером с монету становятся. Она выпивает не поморщившись. Шумно выдыхает. — И что теперь будем делать?

— Сложный вопрос. — Отвечаю правдиво. — Пока взгляни вот на это. — Лезу в сумку за фотографиями. — Надо было сразу тебе их показать. Моя мама участвовала в первом жертвоприношении, возможно, играла в нем не последнюю роль. Тяжело принять этот факт.

Я отхожу к окну и прислоняюсь лбом к прохладному стеклу.

Сира шуршит фотографиями. Иногда хмыкает, но по большей части молчит и никак не комментирует.

— Лира, подойди-ка сюда. — Оборачиваюсь на ее голос. Отлипаю от окна и подхожу к ней. Она разглядывает снимок, где все в полном составе, и по центру стоит Каэри. Именно на нее указывает пальцем Сира. — Посмотри на нее внимательно.

— Я давно заметила ее сходство с Шанной. Вполне возможно, они родственницы и довольно близкие.

— Тут не просто сходство. Значит не видишь? — Вздыхает она и барабанит пальцами по столу. — Смотри на ее запястье. Только внимательно смотри.

И я смотрю. Запястье как запястье. Тонкое со множеством браслетов, некоторые из переплетённых цветных нитей и бусин. И шрам похожий на след от когтей.

— Где-то я видела похожий… — Память отказывается подбрасывать нужное воспоминание, как бы я ее ни напрягала.

Сира закатывает глаза и цокает языком. Чувствую себя как на экзамене, к которому не подготовилась.

С памятью, я смотрю, у тебя беда, — она открывает ящик стола и начинает рыться в лежащих там бумагах. — Сейчас подожди… Кажется нашла. — Кладёт на стол газетный листок годичной давности. Тогда они все пестрели снимками внезапно объявившейся дочери главы рода Э’Корс Шанны. — Смотри. Внимательно смотри.

И я смотрю. Не верю своим глазам, но обманывать они меня не могут.

Будь снимок другим, шрама было бы не заметно. Но его сделали в тот момент, когда она подняла руку в приветственном жесте, рукав немного сполз и оголил запястье. И шрам. Один в один, как у Каэри.