Мы не могли вернуться. Не сейчас. Не после всего. Сказать Хейсу: «Мы нашли, где пропал Эскадрон. Они ослепли и умерли. Всё. Конец миссии»? Нет. Это было бы предательством. Предательством надежды, предательством долга, предательством всего, ради чего мы сюда летели.

Но что мы могли сделать?

Искать их вслепую в бескрайней зелёной пустоте?

У нас не было их курсов, не было их последних координат. Только шестнадцать алых дверей и одна пёстрая, манящая неизвестность.

Я остановился.

Вокруг было тихо. Только гул двигателей и та самая, внутренняя музыка. Я поднял голову и прочитал табличку на переборке:

«СЕКТОР G-7. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН».

Я не планировал сюда приходить. Ноги принесли сами. Туда, где в переоборудованном санузле сидели те, кто хотел моей смерти. Малинин. Сильвестр. И их подручные.

На мгновение я замер, прислушиваясь к себе. Может быть, подсознательно я надеялся, что они, с их циничным умом, увидят то, чего не вижу я? Какую-то деталь, закономерность, ключ...

Я усмехнулся. Глупо, конечно. Но терять всё равно нечего.

Охрана у дверей вытянулась при моём появлении. Я махнул рукой — не надо церемоний.

— Как они? — спросил я, кивнув на дверь.

Дежурный — сержант с усталыми глазами — козырнул и доложил без лишних эмоций:

— Психуют, капитан. Особенно после того, как это началось, — он постучал пальцем по виску. — Требуют, чтобы убрали ЭТО из головы. Орут, стучат. Некоторые уже охрипли.

— Все себя так ведут?

— Не все, сэр. — Сержант помедлил. — Двое ведут себя иначе.

Я уже догадывался, кто эти двое, но всё равно решил уточнить:

— Кто именно?

— Капитан фон дер Кампф, — сержант невольно понизил голос. — Он... рычит, сэр. Как зверь. Глаза безумные, мечется по камере. Когда кто-то из нас проходит мимо, бросается на дверь как одержимый. Нам немного не по себе. Прикажете вмешаться?

Я покачал головой.

Одержимый Сильвестр? Ледяной, расчётливый аристократ, который всегда всё контролировал — сейчас рычал и кидался на людей. Значит, его драгоценный интеллект не справляется с тем, что звучит в его голове?

— А второй? — спросил я. — Малинин?

Сержант молча кивнул.

— Он... не такой, сэр. Сидит тихо. Голову опустил, обхватил руками — и молчит. Даже когда другие орут, он не поднимает глаз. Такое ощущение... — сержант замялся, подбирая слово, — будто он просто подавлен, сэр.

Я молчал, переваривая услышанное. Малинин — вечный борец за устав, за порядок, за букву закона, сидит тихо, обхватив голову?

Я подошёл к двери, за которой была камера Малинина.

— Откройте. Мне нужно поговорить с заключённым.

Охранник замешкался:

— Капитан, это небезопасно...

— Знаю, — перебил я. — Открывайте.

Дверь с шипением отъехала в сторону. И я шагнул внутрь.

Он сидел на краю койки, спиной к стене, в той самой позе, которую описал сержант. Голова опущена, плечи ссутулены. Прозрачная дверь закрылась с тихим шипением, отрезая шум коридора, но он даже не пошевелился.

В камере было тихо. Только ровный, едва слышный гул систем корабля — и это зелёное свечение, которое теперь, кажется, проникало даже сюда.

— Здравствуй, Александр, — сказал я тихо.

Он медленно поднял голову. Взгляд... такого взгляда я у него не видел никогда. Пустой, бесконечно уставший. Словно из него вынули стержень, вокруг которого когда-то накручивались все его принципы, амбиции и претензии.

— А-а-а, капитан... — голос его звучал хрипло, обречённо. — Пришли прочитать мораль? Или объявить приговор?

Я прислонился к косяку и просто смотрел на него... И вдруг понял, что злости нет. Совсем. Была только усталость, какое-то горькое любопытство и даже жалость к этому сломленному человеку.

— Приговор вынесет трибунал на станции, — ответил я. — Я пришёл поговорить. Как человек с человеком.

Но он просто молчал, глядя вниз.

— Зачем, Александр? — спросил я. — Ты же вроде неплохой человек. Педант, зануда, каких поискать, но не подлец. Зачем тебе это всё? Захват корабля, аресты, покушение на Билли... на меня?

— Я только хотел навести порядок... — его голос дрогнул.

— Порядок, — повторил я. — Ты на «Арго» человек новый. Пришёл с «Последнего Рубежа» на смену Морисону. Увидел корабль, который, на твой взгляд, болтался без руля. И решил навести свой порядок.

Я сделал паузу. Он поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на недоумение.

— Но вот чего ты, Александр, скорее всего, не знаешь. Место капитана изначально готовили не для меня. Его готовили для Сильвестра фон дер Кампфа. Он был командиром «Сокрушительного». Но его сняли. За циничный расчёт, за готовность платить любую цену — чужими жизнями. Понизили до третьего помощника на «Арго». И в его душе поселилась месть. Всем. И в первую очередь — тому, кто занял его кресло. Мне.

Малинин смотрел на меня, и я видел, как в его голове куски этой разрозненной головоломки пытаются сложиться в единую картину.

— Он и тебя использовал, — сказал я негромко. — Как отмычку. Изучил тебя, твой формализм, веру в устав. И начал мягко давить на болевые точки. Превратил твою принципиальность в оружие против меня. Ты стал главным действующим лицом. Бунт праведного педанта.

— Он... — Малинин сглотнул, его голос сел. — Он говорил о долге, о порядке... О том, что вы ведёте корабль к гибели.

— И ты поверил, — кивнул я. — Потому что хотел верить. Это льстило тебе. Быть спасителем «Арго»... Но задайся вопросом, Александр: долго бы ты пробыл главным? Ты был и.о. командира. Он — и.о. старпома. Один шаг. Думаешь, он стал бы его откладывать?

Я смотрел, как до него начинает доходить. Это было похоже на то, как трещина ползёт по льду — медленно, но неотвратимо.

— В лучшем случае — кома в лазарете, как у Билли. В худшем... — я кивнул туда, где за толщей металла простирался открытый космос. — Роль ледяной глыбы, которая вечно дрейфовала бы в системе Беты Геркулеса. Ты был расходником, Александр. Разменной монетой в чужой игре.

Он молчал, но я видел, как его лицо медленно каменеет. Пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

— Хочешь увидеть, как он «ценит» тех, кто стоит у него на пути?

Я достал планшет, нашёл запись. Ту самую, что мы получили перед взрывом челнока. Голос Сильвестра заполнил камеру — холодный, ядовитый, с тем ледяным презрением, которое я успел подзабыть за последние недели.

«Баг в системе... Мокрая лужица... Вы самое слабое звено, прощайте...»

Я смотрел на Малинина. По его лицу прошла судорога. Сначала он просто слушал, потом его руки, сжимавшие планшет, задрожали. К концу записи его лицо стало пепельно-серым.

Голос Сильвестра смолк, и на несколько секунд в камере воцарилась мёртвая тишина.

Малинин медленно поднял на меня глаза. В них был ужас. Не страх наказания — ужас осознания. Ужас человека, который вдруг понял, что всё, во что он верил, все его праведные порывы были лишь чужими марионеточными нитями.

— Я... — голос его сорвался. — Я не знал про взрыв челнока... Сильвестр сказал, что предусмотрел там запас провизии на два месяца. Что после того, как мы наведём порядок, мы вернёмся за вами. А потом... а потом я уже увяз в этом по уши...

Планшет выпал из его рук и с металлическим звоном ударился о пол. Он схватился за голову, и я увидел, как его тело содрогнулось в беззвучном, сухом рыдании.

Я молча поднял планшет и смахнул пыль.

— Лично я, Александр, на тебя зла не держу, — сказал я устало. — Ты был слепым орудием. Опасным, но всего лишь орудием... Держать зло на молоток, которым тебе пытались проломить голову, — глупо. Ответственность несёт тот, кто держит этот молоток.

Он не поднимал головы, только плечи его вздрагивали.

— Но за свои поступки отвечать придётся, — продолжил я. — Мятеж, лишение свободы, соучастие в покушении... По возвращении — трибунал. Скорее всего — бессрочное заключение на станции.

Он кивнул, не в силах говорить. Кивнул, словно принимал не только приговор, но и всю тяжесть того, что успел осознать за эти несколько минут.