Я получил тому нагляднейшее из доказательств. Еще не зная Семманта, еще его не видя, социум уже почувствовал опасность. Отрядил представителя, боевую машину. Поставил ей боевую задачу. Снарядил оружием самой новейшей марки…

Кулаки мои вновь сжимаются, немеют скулы. Я глубоко вдыхаю, считаю до десяти. Новая вера – теперь я знаю ее рецепт. Ее главные составные части. Новая религия должна стать над всеми. Ее идол должен всех напугать – безмерно. Можно спорить с этим, можно не соглашаться. Гуманисты поднимут меня на смех, заклеймят позором. Но и сами они знают – по-другому не выйдет. По крайней мере, знают те из них, у кого есть мозги.

А напугав, понадобится что-то посулить взамен. Я знаю, что это будет – есть лишь одно средство. Великий пряник, сопоставимый с великим страхом – это бессмертие, не более и не менее. На него все потянутся, как на дудочку крысолова. Все поверят, что теперь радостям потребления не будет конца. Можно вечно покупать новые автомобили. Покупать одежду, алкоголь, секс. Делать все то, что вошло в привычку. Я знаю, я и сам такой же. Бессмертие – это возможность всегда жрать устриц. Сейчас, через двести лет, через пятьсот.

Шутки шутками, но когда-то отрицание бренности поместят на флаг. О нем уже упоминают вскользь – а потом заговорят во весь голос. Новые пророки, поводыри, провидцы… Я даже знаю, в чем может быть фокус. Это понимание пришло ко мне уже тут. В первые дни, когда я еще был сам не свой. В одном из приступов, когда я, связанный, не мог двинуть рукой, пошевелиться. Это чрезвычайно важно – неподвижность. После я почитал научные журналы – большую подборку за несколько лет. Мне их доставляли безотказно и в срок, прямо из Национальной библиотеки. Все же, это очень хорошая клиника.

Вопрос бессмертия решается не в церквях – это было бы слишком просто. Истории, придуманные для толпы, чересчур адаптированы, примитивны. Разве кто-то, в глубине души, может поверить в такую чушь? Разве это перевешивает страх смерти? Быть может, только у недоумков.

Нет, рецепт – в наших толстых тетрадях. В тех, что я и Теофанус забросили на антресоли. А точнее – в тетрадях тех, кто, почти бескорыстно, продирается микрон за микроном к пониманию мироустройства. Там есть теории, вселяющие надежду – каждый может выбрать на свой вкус. Лично мне интересна избыточная многомерность, а еще – черные дыры, потайные двери за горизонт событий. Я вижу в них большой потенциал – как мой папаша в ремесле фокусника Симона.

Когда-нибудь я расскажу подробнее обо всем этом. О намеке на вечную жизнь и еще о том, как мир будет меняться – необратимо. Как искусство исчезнет, не востребованное более, и останутся лишь отражения сиюминутности – фото, видео, остроты комиков. А все книги будут иметь формат синопсиса – я тоже напишу такую. И мне поверят наконец, что я стараюсь не из протеста – ведь, сказать по правде, мне куда лучше, чем прочим. На протест я не имею права. Как и все мы, дети Индиго.

А пока я лишь сопоставляю одно с другим. Вычерчиваю световые конусы, разрезаю их плоскостями. Сравниваю проекции в самых разных масштабах. От планковских длин до размеров звезд. От хронона до человеческой жизни… Иногда получаются очень забавные схемы. В дальних галактиках, в космических вихрях я вижу тот же высший порядок, что рождается с хаосом вместе и живет с ним, и обуздывает его порой. Мне это пытался разъяснить Семмант – и я почти его понял. А теперь вижу еще яснее: разница лишь в системах координат. Это значит, надежда есть.

Лишь с одним человеком я говорил об этом – с Анной де Вега. Она приходила несколько раз. Мы беседуем об очень странных вещах. Это нужно нам обоим.

Я вижу твою ауру, – сказал я ей в последний ее визит. – Она бледно-голубая – пусть это и не индиго, но ты тоже по другую сторону амальгамы.

Тогда разговора не получилось. Анна посмотрела на меня молча и ушла, не попрощавшись. Но я знаю, она придет еще.

Вообще, в визитерах недостатка нет. Как-то раз у меня даже пытались взять интервью – для газеты, охочей до горячих фактов. Это был шанс прославить наконец Семманта, но он представился слишком поздно, я прогнал газетчиков прочь. Я сказал им – власть СМИ поддельна, вы питаетесь падалью, от вас смердит. Конечно, они ушли в негодовании. Лишь одна хорошенькая репортерша задержалась в дверях.

Зря вы так, – укорила она меня. – Мы могли бы оказать вам помощь.

Ну да, ну да, – покивал я и добавил: – Услуга за услугу – вот хороший совет. Когда яйца быка выставят на алтарь, занимай к ним очередь, не медли!

Она лишь вздохнула и сделала жест – будто я и впрямь не в ладах с рассудком. Но я не считаю, что она виновата, и мне хотелось помочь ей, от чистого сердца. По-моему, она была похожа на Диану – такая же нимфоманка, готовая дать себе волю.

Думаю, кстати, что моим советом она поделилась с доктором, который меня «лечит». По крайней мере, на следующий день его вопросы были подозрительно близки этой теме. Но он не женщина, и я не счел нужным обсуждать с ним судьбу Европы.

Потом ко мне явился активист по правам мужчин – есть оказывается и такие. Он был очень худ, с волевым лицом и косящим взглядом.

В мире творится страшное, – сказал он мне. – Так дальше нельзя, цивилизация вымрет. Они хотят равенства, но равенства не бывает. Будет сражение, война полов!

Он мне наскучил сразу, с первого слова. Очень хотелось, чтобы он ушел поскорее.

Конечно, равенства быть не может, – согласился я. – Те, с кем вы собираетесь сражаться, они лучшее, что случается в нашей жизни – если не считать Брохкогеля с Брунненкогелем и не вспоминать о целинном снеге. Как же можно равняться с лучшим, нивелировать его, низводить до среднего?

Он слегка оторопел, и я разъяснил ему, стараясь говорить спокойно: – Ведь они улыбаются всякий раз, когда видят младенца! Им служит призрак в легких одеждах, что все еще жив и будет жить вечно. И, наконец, от них исходит мягчайший луч!

Потом я все же разгорячился, меня раздражала его поза. Вспомните Еву, – воскликнул я, – если вас еще не подводит память. Вспомните – ее черты невинны, даже когда она стоит на перепутье, взяв в руку яблоко и предвкушая грех. Даже когда, откусив от плода, она смотрит в дальнюю точку и видит там не Адама. Все порочное, что в ней зреет, не способно извратить образ. И каждый, каждый рад обмануться!..

Активист смотрел на меня, поджав губы. Наверное, ему, как и журналистке, очень хотелось покрутить пальцем у виска. Но он сдержался – по всему было видно, что он привык сдерживать себя во всем. Он сказал: – Мы могли б вам помочь, с нами сотрудничают неравнодушные люди. Мы могли бы даже помочь деньгами – в разумных, конечно, пределах.

Я спросил его, каковы пределы, и он назвал смехотворную сумму. Я лишь усмехнулся – мол, мы с Семмантом ради такого не шевельнули бы пальцем. Да и к тому же: с женщинами я не воюю.

Человек с лицом сильной воли глянул на часы и закрыл свой блокнот. Ему все было ясно; вообще, его мир явно не содержал в себе белых пятен. Потом он поинтересовался все же, кто такой Семмант? Я ответил сухо – это мой бывший друг, он умер. Активист наклонил голову в знак сочувствия, а в его взгляде мелькнуло новое любопытство. Не иначе, он заподозрил, что я – гей.

Когда он ушел, на меня напал смех – прямо как тогда, в такси. Целых два дня, вспоминая его, я то и дело прыскал в кулак. А потом мне вдруг стало не до смеха. Я устыдился – впервые после смерти Семманта. И причиной тому стал еще один посетитель.

Ко мне пришел человек из прошлого, хмурый функционер, умевший преображаться в пророка. Не кто иной, как директор Пансиона объявился на пороге моей палаты вскоре после полудня пару недель назад. Он почти не постарел, хоть мы не виделись много лет. И при этом он стал другим, но я сразу его узнал. Узнал и сказал: – Здравствуйте, Директор. – И почувствовал, что отчаянно краснею.

Нет, мне не было стыдно за то, что я тут – в госпитале, в одиночной палате. Равно как и за все, что произошло со мной – с тех самых пор, как Пансиона не стало. Но я увидел вдруг ясно, как день, свое заблуждение, достойное порицания. Увидел шоры на своих глазах – будто со стороны, глядя его взглядом. И я сказал ему: – Вы были правы. Мечта должна быть наивной, никак иначе. Я слишком боялся, что меня не поймут – это глупейшая из ошибок!