Я сидел и думал – она, из Прокуратуры, будет первой в очереди к бычьему члену. Будет рваться вперед, распихивая остальных локтями. Ну а пока в ее кабинете создается неестественность современности, ядовитый эфир жизни, вывернутой наизнанку. Сколько их еще, пожилых тощих дев, безрассудно наделенных властью? Их, предводительниц склочных и алчных, худших особей женского пола, что раскачивают социальную лодку и разносят ориентиры в прах?

Мне хотелось сказать ей – perdone usted! Вы упрощаете – неправомерно, полностью выхолащивая смысл. Где вас учили – в никчемных школах? Вы тоже боитесь нелинейностей, как огня? И совсем уже не чувствуете реалий?

Вы не делаете свою работу! – хотел я высказать ей в глаза. – Стальной мускул, подаренный государством, не поможет нуждающимся в защите. Он годится лишь тем, кто так и рыщет кругом в поисках мышцы из крепкой стали. Он – для худших из самок, что изыскивают способ напасть, а не защититься. Ну а те, от кого исходит мягчайший луч, больше теряют от усилий власть имущих. Запугать «мачо» – не выход, они и так уже запуганы насмерть. И всем известно: тот, кто загнан в угол, становится еще более опасен…

И еще мне хотелось сказать о многом, но я молчал. И чувствовал, что во мне, наперекор злобным мыслям, поднимается горячая волна. Волна благодарности к прекраснейшим незнакомкам, которых так много, которые везде, везде. И я поглядывал на Сусанну, зная – она из них же. В ней, дурнушке, было что-то, подвигающее на подвиги рыцарей всех времен.

Я мог бы признаться ей: – Ты тоже Ева. Я видел множество твоих сестер.

Я мог бы открыть ей тайну: – Вас всех объединяет одно и то же.

И мог бы еще добавить: – Верь своему лучу!

Закованный в наручники, оболганный, оклеветанный, я звал на помощь неуловимого призрака, даже и понимая, что здесь не его владения. Здесь витают иные духи, и демон ненависти, разбуженный Лидией, «держит» территорию, как Гочо тюремную камеру. Но призрак все равно жил где-то, он где-то был, и тут была Сусанна, которая старалась вовсю.

Она переводила медленно и внятно – вдобавок, обеспечивая эмоциональный синхрон. Все мои логические акценты доносились до аудитории в точности и без потерь. Я чувствовал: ей – испанке, женщине – верят и потому могут поверить мне. Мой мозг работал как мощный компьютер, выдавая самые верные фразы. Право, Семмант мог бы мной гордиться.

Наученный опытом в полицейском участке, зная, что кругом недруги и тупицы, я больше не пытался разъяснить детали. Я не ссылался ни на незнакомок, ни даже на «свечение Евы». Выбирая слова попроще, я держался конкретных фактов и напирал на одно – на Лидию и на ее желание мстить.

За что ж она была на вас зла? – спросила меня тощая дева, глядя с неприязнью поверх очков.

За то, что я ее бросил, – ответил я, а потом добавил: – И… За то, что я не способен на любовь.

Сусанна стрельнула на меня глазами, судья сморщился, как от горькой пилюли, а та, из Прокуратуры, ткнула в мою сторону указательным пальцем.

Не способен – это правда? – вопросила она грозно, и я сказал: – Да.

Да, да, да! – повторил я еще. – Но за это не везут в участок, не сажают в камеру, не подвергают допросу. Пусть я виновен, но не больше, чем она сама, чем все…

И потом мы говорили о понятных вещах. Вы жили вместе? – интересовался судья.

Нет, – отвечал я, пожав плечами. – НЕТ, – переводила Сусанна.

Вы собирались сочетаться браком? – не отставала тощая дева.

Ну уж нет, – усмехался я. – НЕТ, НЕТ, НЕТ! – голос переводчицы был чист, звонок, тверд.

Так за что же она была на вас зла?.. – судья петлял в лабиринте, и мы с Сусанной петляли с ним вместе, вопрос за вопросом, не сдаваясь, не позволяя сбить себя с толку ни на одном нюансе.

Так прошли долгие полтора часа, и затем меня отпустили. Отпустили до суда, о котором я пока не хотел думать. Судья запретил мне приближаться к Лидии, звонить ей, писать письма. Я выслушал это с каменным лицом, удержавшись от презрительной усмешки. А Сусанна – она быть может вспоминала обо мне той ночью. Быть может, она даже назвала моим именем свой любимый вибратор…

Вскоре я был на улице – без голоса, с заполошным взглядом. Наверное, от меня несло, как от бомжа – особой тюремной вонью, которой боятся даже псы. Силы покинули меня вдруг, я сел на ступеньку у центрального входа, уперся локтями в колени и обхватил голову руками.

Кругом толпились люди, каждый со своей надеждой, со своим ожиданием, своей бедой. Я всматривался в их лица – в них была решимость. Те, кто ждал здесь, верили в своих близких, даже и наперекор всему миру. Собственная правота казалась им абсолютной, пусть я знал, она немногого стоит. Мир сомнет их, и те же близкие будут преданы или предадут сами. Но это все случится потом. Никого ни в чем не убедишь заранее.

Жуткая пустота маячила впереди – где-то там, за толпой у входа, за тротуаром, проспектом. Стресс последних дней будто выжег все у меня внутри. Как-то сразу я забыл и о Гочо, и об охранниках, и даже о Сусанне. Лишь страшное унижение, как рваный шрам, уродливый след пытки несвободой, осталось в памяти навсегда.

Я сидел на ступеньках, мне было некому позвонить, поделиться новостью: я на воле. Зато, я видел все как оно есть. И понимал, что Лидию не свернуть с пути, она мстит за разрушение устоев. Ей тоже грезилось когда-то, что она – за меня, против всего мира. И в этом мире нет и не было силы, способной убедить ее в обратном.

Потому, от ее ненависти не откупиться малым. Она пойдет до конца – тюрьма, пытки, яд, гильотина. Я оскорбил сущность ее веры, как ни смешно говорить о сущности ее мелкой веры, и за это ждет аутодафе. Костер на площади – не более и не менее. Игла, стилет или укус змеи – неотвратимая, мучительная смерть. Наш конфликт, он в том, к несчастью, что мы верим в слишком разные вещи. И каждый – искренне, всей душой.

Я рассмеялся – хрипло, почти беззвучно. Потом встал и побрел домой, в баррио Саламанка – по бульварам, по авеню Риос Розас, не по прямой, по большому кругу. Я чувствовал, что круг замкнется уже скоро. Но не хотел гадать, каким выйдет конец игры.

Солнце светило прямо в глаза, я жмурился и, сквозь цветные пятна, видел, будто воочию, пропасть, что отделяет каждого от каждого – бездну между мирами, живущими в нас. Я понял природу ненависти и суть всех неприятий. Отчего возникают войны. Как распадаются государства. И еще, почему никто – нет, почти никто – не может по-настоящему любить.

Почти? – меня переспросят, и я, помедлив, скажу: «Семмант». Голосом, иссушенным в тюремной камере.

Войдя в квартиру, я обнаружил: кто-то рылся в моих вещах. Гадать не требовалось – у Лидии все еще оставался ключ. Тот самый, что она так и не отдала при встрече. И, я понимал, уже не отдаст.

Все было перерыто, дом напоминал разоренное логово. Не знаю, что искала Лидия, но постаралась она на совесть. Быть может, просто вымещала злобу. Выплескивала желчь, переполняющую до краев.

Компьютер, по счастью, остался включенным. Зато был выключен монитор, и на нем красовалась надпись, сделанная губной помадой: «Я всегда буду у тебя за спиной!» Мне было плевать, я ее не боялся. Меня беспокоило лишь одно – как чувствует себя Семмант?

Не без волнения я щелкнул тумблером, оттерев экран влажной салфеткой. Мы не общались почти пять дней – такого никогда еще не случалось. Что если, думалось мне, он решил, что я его бросил? Что я его предал, больше не хочу его знать? Как я объясню – про тюрьму, унижение, невиновность?

Журнал рыночных сделок был по-прежнему пуст, но экран жил свой странной жизнью. На нем, с десятисекундным интервалом, сменялись репродукции – как в электронной фотораме. Семмант будто вел беседу – сам с собой, ни в ком не нуждаясь. Один за одним являлись перед глазами Манэ, Гоген, Тициан, Эль Греко… Художники и стили чередовались причудливо, я не мог уловить закономерность. Был Веласкес, и сразу за ним – Сезанн. Сера с его иронией всезнания, и Дали с иронией горькой страсти. Опустошенный поздний Боннар. Смеющийся над всеми поздний Рембрандт. И – каменные джунгли Эрнста, обвинения, брошенные городу в лицо. И крик Мюнха – безверие, неприятие, отчаяние.