Следовало лишь признать: в душе она всегда была настоящей шлюхой. У нее просто не сложилось ей стать. На это можно делать ставку – мне не привыкать к смелым ставкам, да и, к тому же, у меня перед глазами совершенство из совершенств. Как насчет этого для зацепки?

Апатия улетучилась без следа, я теперь знал, что делать. Кристина Мария Флорес стала моей музой, превратившись в Адель.

И еще я понял: общая сущность – ее никогда и ни с кем не будет.

Мой новый план был небезупречен, но, при этом, обречен на успех. Он содержал в себе главное, что ведет к успеху – идею, у нее даже было имя. Еще я знал: чтобы вернуть Лидию, я должен сделать что-то красиво. И моя идея – она была красива, да.

Оттолкнувшись от имени, я стал двигаться дальше. Мне помогала его ткань, трепетная поэтика его звуков. Я придумывал девушку, которой не было никогда, создавал на бумаге лучшую куртизанку в мире. Или – пусть не лучшую, но близкую мне по духу. Близкую Лидии и Малышке Соне, двойняшкам из Сибири и циркачке с большим сердцем. Наижеланнейшую – такую, перед которой нельзя устоять. Она была высока ростом, белокура и зеленоглаза. У нее были изящные ноги. Ее звали Адель.

Конечно, все началось с Кристины, она подвигла и вдохновила, но – я хотел отойти подальше от прототипа. Было ясно: использовав ее одну, я получу лишь бледную тень. Непосредственный слепок с живого выйдет в этом случае скучен, сух. Нет, Кристина могла служить лишь началом, отправной точкой, а затем – очень многое следовало придумать самому. Где-то там, у отправной точки, были и Росио, Берта, Мелони… Лидия тоже была где-то рядом. Но не ближе остальных.

Адель, идеал гетеры, стала квинтэссенцией моих опытов. Отражением моих удач – в зеркале, скрывающем недостатки. Я говорил себе, что делаю это только чтобы вернуть потерянное. Говорил и лукавил – на самом деле, мне просто нужно было ее придумать. Зафиксировать все, что я открыл для себя за последнее время. Не вернуть, а сохранить – то, что я, казалось, приобрел. Хоть в этом мне не хотелось признаваться.

В любом случае, цель была ясна и понятна. Гелиевой ручкой на белоснежном листе я писал о девушке с белоснежной кожей. С бархатной кожей, неподвластной испанскому солнцу. С густыми ресницами и волосами из шелка.

Я планировал издалека, чуть ли не от дальних предков – вычерчивал генеалогические схемы, смешивал национальности и сословия. Все имело значение – семья, фамилия, статус. Потом понял, что прошлого довольно, и одним скачком перешел к ней самой, к Адели. Важно было определиться с местом – местом рождения, появления на свет той, что на самом деле рождалась в тишине моей мадридской квартиры. Перед глазами представал весь мир – и весь почти оказывался никчемен. Я хотел нездешнего, необычного, но был ограничен в выборе типажей. Перебирал в задумчивости: норвежки, голландки, финки. Даже, может, ирландки с россыпью веснушек… Все они были хороши по-своему, но не годились, не попадали в образ. Не отождествлялись ни с Лидией, ни с Кристиной, что-то мешало, выхолащивая основное.

Наконец, поломав как следует голову, я сделал-таки правильный выбор. Крик сибирской двойняшки над бескрайней тайгой, которого мне никогда не услышать, отозвался настойчивым эхом. Я написал слово и обвел черной рамкой – в память о тоске по ее гладкому телу. Это был город – серый, сумрачный, с тяжелым небом. Он являл собой антитезис – полную противоположность Мадриду. В то же время они были схожи – напоминанием об империях, которых больше нет.

«Адель родилась на окраине Петербурга», – начеркав это на листе бумаги, я сразу понял: так тому и быть. Я не жил в России, но знал русских женщин; мне казалось, их северная столица откликнется в сердце испанки Лидии, взбудоражит, как запретный фетиш. Там все по-другому, и быть может в этом как раз и кроется нужный смысл. Русские кажутся ей загадкой при взгляде отсюда, из другого мира. Она будет додумывать, представлять – и преувеличивать, и хотеть большего!

Я описывал город, в котором бродят сероглазые, зеленоглазые дивы с заснеженными душами и льдом в зрачках. Тонкие энергии живых клеток сворачиваются там в кокон – в темницах пятиэтажек, в затхлых, смрадных проходных дворах, в подворотнях, где сбиваются в стаи обкуренные подростки и брошенные собаки. Мокрый ветер дует там бесконечно – с грязной реки, с каналов, с болот. Почти все в тех местах лишено жизни, пусть об этом догадываешься не сразу. Лишь самое живучее из живого способно взрасти там и не умереть в младенчестве. Способно остаться ярким на сером фоне – и Адель выросла и осталась. В этом и заключается дразнящая суть – для тех, кто может понять.

Дав фантазии волю, я не скупился на подробности и детали. Я знал, они необходимы, без них никто не поверит. Заранее не угадаешь, что именно станет важным, что вдруг притянет взгляд и сыграет в твою пользу. Образу нужны плоть, объем – хоть Адель и стройна на зависть многим. Хоть в далеком детстве она вообще была хрупка и воздушна…

Ее родители на первый взгляд казались идеальной парой – так говорили все, кто их знал. Адель получилась в отца, он тоже был худощав и породист. Женщины обожали его, он отвечал им тем же – слишком многим из них, как выяснилось вскоре. Мать искала утешения в молитвеннике и иконах, но через год опустила руки, стала истерична и злобна. Они ссорились каждый день, потом расстались в слезах и ненависти, а расставшись, едва не дрались из-за дочери, единственного плода их союза. Каждый хотел дать ей счастливое будущее – жаль, что ни один не представлял, как это сделать. Дитя любви, забравшее с собой любовь – вот кем с младенчества была Адель. Посланец любви, ее неутомимая жрица – вот кем она стала лет через двадцать с небольшим.

Она росла послушной девочкой, несмотря на склонность к диким порывам. Рано стала читать, глотала детские книжки одну за другой, потом – взрослые книжки, над которыми грезила втайне от всех. Вскоре впрочем она насытилась ими, собственные мечты вышли на первый план. Лет в двенадцать Адель влюбилась – в старшеклассника, задумчивого гиганта, что глядел ей в лицо, не отрываясь, и часами носил ее на руках. Он почти не говорил слов, и она приучилась молчать вместе с ним, а потом, когда семья переехала в другой город, целую неделю плакала навзрыд. После она не позволяла поднимать себя на руки – ни одному из своих мужчин.

Мать ее снова вышла замуж, отчим был богат и известен. Когда Адель исполнилось шестнадцать, за ней стал ухаживать друг семьи – партнер отчима по делам с нефтью. Родители ничего не имели против, но она хранила свою девственность, несмотря на ласковые посулы. Потом отчим разорился, и она попала-таки в объятия «друга», который снял ей квартиру неподалеку, свозил на неделю в Ниццу и стал содержать, оплачивая расходы. Она честно пыталась его полюбить, но скоро отчаялась и от отчаяния принялась изменять ему с кем попало. Он однако же все терпел – еще года два или три, пока они окончательно не расстались. Адель уже училась в университете; быстро разочаровавшись в сверстниках, она стала жить с преподавателем химии и почти свела того с ума. Эта история и ей далась нелегко – она бросила учебу, окончательно разругалась с матерью, стала подрабатывать натурщицей и моделью. А потом вдруг попала в Мадрид и там наконец-то нашла себя.

Все случилось будто само собой. Их повезли на фотосьемки в Европу – десять девушек, красивых как на подбор. В первый день и вправду поснимали немного, потом позвали позировать в автошоу, а после без обиняков предложили работу – выезд по вызову, эскорт за деньги.

Девушки хохотали, подшучивали друг над другом, все было весело и очень мило. Никто не отказывался, и Адель тоже согласилась попробовать за компанию. Неожиданно ей понравилось; она попробовала еще – ей понравилось еще больше. Так она стала элитной шлюхой.

Много раз ей предлагали содержание или замужество, но стабильность не интересовала ее ничуть. Она находилась в активной стадии познания себя и своего тела. Деньги являли собой лишь повод; самовыражение – вот что было важно! Когда уже заплачено, можно не мелочиться, можно быть несдержанной и ненасытной. Твоя территория надежно защищена, любой, кому не по силам тебя понять, подумает лишь, что ты старательна и умела. Он будет знать, что он у тебя не один – и не возгордится счастьем в твоей постели. Не станет думать, что он столь хорош, что ты вся таешь от его достоинств – а напротив, будет тебе благодарен… Это немало, как ни крути. Никто, и ты сама в том числе, не заподозрит, что ты продешевила. Что отдала слишком много, не подумав о компенсации. Потому что, цена оговорена заранее, потом уже поздно подсчитывать и сомневаться.