Я отодвинул пустую кружку, облокотился на стол и посмотрел на Тимку.

— Завтра твой выход, — сказал я. — Не думай о победе. Просто оторвись по полной. Не зря же мы для тебя печь делали.

Тимка расплылся в улыбке и боднул меня лбом в плечо.

Бок ныл.

Старая рана под правым ребром просыпалась к ночи всегда — стоило князю отужинать, откинуться на спину и дать телу покой. Из-за неё Всеволод научился спать вполоборота, садиться боком, держать ровное лицо на советах.

Один раз боль ушла.

Было это давно. В тот раз рыжий повар поднёс ему на блюде кусок жареного мяса на чёрном хлебе, князь съел, и через пять минут под ребром стало тихо, как не бывало с молодости. К следующему вечеру тишина кончилась. Рана вернулась и грызла теперь сильнее прежнего, потому что князь успел узнать, каково жить без неё.

Вокруг него кричали.

— Позор! — Анна стояла посреди кабинета, прямая как клинок, и её голос звенел. — Не проигрыш — позор! Он встал перед этим мальчишкой на колено! На арене, при всех! Поправил ему колпак! Ел с ним из одной тарелки!

— Да уж, выставил он нас не в лучшем свете, — Оболенский стоял у камина, заложив руки за спину. Лицо у него было такое, будто он разжёвывал что-то горькое. — Проигрыши бывают со всеми, а вот маэстро Западной Короны на коленях перед деревенским сопляком — это образ. Его будут пересказывать. Рисовать. Петь о нём на ярмарке. Через неделю половина державы будет знать, что наш человек стоял на четвереньках перед шестилеткой из Слободки.

— Он не стоял на четвереньках, — лениво заметил Волконский от окна. Он сидел на подоконнике, свесив длинные ноги, и крутил в пальцах вилку. — Он стоял на одном колене. Разница существенная.

— Демьян, — Анна повернулась к нему, и её глаза сузились. — Ты считаешь это смешным?

— Я считаю это интересным, — Волконский пожал плечами. — Он много лет не проигрывал. Ни разу. А тут его раскатал ребёнок. Я бы тоже, наверное, встал на колено от удивления, если не от уважения.

Анна открыла рот, но Оболенский её опередил.

— Лоренцо, — сказал он, — ты готов к завтрашнему дню?

Лоренцо сидел у камина и смотрел на пламя. В разговоре он не участвовал, всем видом демонстрируя, что ему не интересно.

— Готов, — сказал он коротко. Весь его обычный огонь куда-то делся. Южанин был сосредоточен и тих.

— Ты видел, что Тимофей делает с тестом? — спросила Анна.

— Видел.

— И?

— И завтра мы поговорим своей едой. Что ты еще хочешь услышать, Анна? Жан-Батист проиграл и это нормально. Не понимаю, чего вы тут возмущаетесь.

Он замолчал, и по его лицу Всеволод понял — он уже был на завтрашней арене. Здешний крик его не касался.

Анна развернулась обратно к Оболенскому.

— Нужно поговорить с Жан-Батистом. Он должен объясниться.

— Объясниться? — Волконский хмыкнул. — Анна, он проиграл. Что ему нам объяснять? Технику яйца всмятку?

— Он должен объяснить, почему он унизил всю команду, — Анна чеканила слова. — Почему вместо того, чтобы уйти с достоинством, он встал на колени перед врагом и устроил цирк.

— Это был не цирк, — тихо сказал Лоренцо из своего угла, не поднимая головы. — Это было настоящее чувство.

Анна посмотрела на него, нахмурив брови.

Всеволод сидел в кресле и молчал. Его занимал не проигрыш Жан-Батиста. Проиграть один этап из пяти, не катастрофа. Его занимало то, что произошло после проигрыша. Мальчишка, который крикнул «папка» на всю арену. Трибуны, которые ревели его имя. Лица простых людей на верхних ярусах, в которых он увидел любовь.

Они любили этого рыжего трактирщика как своего и это было опаснее любого поражения на арене.

Дверь кабинета открылась без стука.

Жан-Батист вошёл, и Всеволод сразу заметил перемену.

Кружев на нём не было как и бархатного жилета, и перстней на пальцах. На французе была одета простая полотняная рубашка с закатанными рукавами, и Всеволод впервые увидел его руки целиком. Тонкие руки, покрытые белёсой сеткой старых шрамов от запястий до локтей. Раньше Жан-Батист прятал их под кружевами, как прячут уродство. Сейчас — не прятал.

Лицо у него было спокойным. Он явно принял решение и перестал мучится.

Всеволод откинулся в кресле. Он видел такие лица. Обычно — перед битвой, у тех, кто не собирался с неё вернуться.

— Садись, — сказал Оболенский.

Жан-Батист не сел. Остановился посреди кабинета, оглядел присутствующих и повернулся к князю.

Анна не дала ему открыть рот.

— Ты изволишь объяснить, что это было? — голос у неё был тихим, и от этой тишины по комнате пробежал холодок. — На арене. Перед трибунами. Перед Великим Князем. Ты встал на колени перед ребёнком. Перед нашим противником. Ел из его тарелки. Улыбался ему. Поправлял ему колпак. На глазах у сотен людей, которые видели в тебе представителя столицы.

— Анна, — начал Жан-Батист.

— Я не закончила, — отрезала она. — У тебя контракт. С двором Великого Князя. Ты приехал сюда побеждать, а не устраивать сцены. Ты знаешь, что будет, если мы расторгнем этот контракт? Ни один двор тебя не примет. Ни один трактир не откроет дверь. Ты будешь готовить в портовых трактирах до конца жизни.

Жан-Батист слушал, но лицо его не изменилось.

— Это угроза? — спросил он.

— Это факт, — сказал Оболенский от камина. — Ты подписал бумаги, маэстро. Двор вложил в тебя деньги. Ты приехал побеждать. Вместо этого ты проиграл шестилетнему мальчишке и устроил на арене представление, которое будут обсуждать до конца года.

Жан-Батист молчал. Потом подошёл к столу, налил себе воды из кувшина и медленно отпил.

Всеволод наблюдал. Жан-Батист занимал его как явление. Что-то в нём треснуло сегодня на арене. Или наоборот — срослось.

Жан-Батист поставил кружку на стол и посмотрел на Анну.

— Вы когда последний раз ели с радостью? — спросил он.

Анна моргнула.

— Что?

— С радостью, — повторил Жан-Батист. — Не с целью или профессиональным интересом. Просто откусили что-то и обрадовались.

— Какое это имеет отношение…

— Прямое, — сказал Жан-Батист, и голос его зазвучал иначе. — Вы все ничего не смыслите в еде. Вы едите статус. Жуёте тщеславие. Подсчитываете очки. А я сегодня у шестилетнего ребёнка заново научился готовить. Понятно вам?

Анна стиснула кулаки. Оболенский шагнул от камина.

— Маэстро, — сказал он с нажимом. — Контракт.

— Рвите, — сказал Жан-Батист.

Повисла тишина.

— Рвите контракт, — повторил он спокойно. — Всё. Я закончил. Мой этап проигран. Больше мне здесь делать нечего.

— Ты понимаешь, что это значит? — Оболенский смотрел на него в упор. — На Севере для тебя закроются все двери.

— Значит, открою свою, — Жан-Батист допил воду и поставил кружку. — Где-нибудь, где от еды не требуют побед. Где-нибудь, где можно просто кормить людей.

Волконский на подоконнике перестал крутить вилку, поднял голову и смотрел на Жана-Батиста с выражением, которое Всеволод не сразу опознал. Потом понял — это было зависть.

Жан-Батист повернулся к ним.

— Лоренцо, — сказал он. — Удачи завтра. Этот мальчишка с лапшой интереснее, чем кажется. Не недооценивай его.

Лоренцо кивнул со всей серьезностью.

— Демьян, — Жан-Батист посмотрел на Волконского. — У тебя золотые руки. Жаль, что ты сам этого не ценишь.

Волконский приподнял бровь, но промолчал.

— Анна.

Она стояла посреди кабинета и смотрела на него.

— Ты один из лучших поваров, которого я встречал в этой стране, — сказал Жан-Батист. — Но ты готовишь, чтобы что-то доказать, а надо готовить, чтобы накормить. Пока ты этого не поймёшь, рыжий варвар будет тебя бить. Всегда.

Анна побелела.

— Убирайся, — прошептала она.

— Уже ухожу, — Жан-Батист кивнул ей, повернулся и пошёл к двери. У порога остановился и обернулся.

— Мсье, — он впервые за весь вечер посмотрел на Всеволода. — Этот повар из Слободки вас сожрёт. На арене он уже выиграл. Он сожрёт вас здесь, — Жан-Батист коснулся пальцем своей груди. — Потому что его любят, а вас боятся. Страх — плохая закваска. Тесто на ней не поднимается.