— Верю! — крикнул Елизаров со своего места. — Всей душой верю!

Гришка посмотрел на него с достоинством и кивнул, принимая это заявление как должное.

Я стоял в центре зала, рядом со своими четырьмя пацанами, и смотрел на лица гостей. Тепло. Смех. Удивление. Даже Всеволод смотрел на Гришку с выражением, в котором бешенство уступило место растерянности. Великий Князь смотрел на шестилетнего мальчишку и не понимал, как к этому относиться. Смеяться? Игнорировать? Ни один из привычных инструментов не подходил.

А Анна рядом с Мстиславом сидела и молча переводила взгляд с Гришки на Макара и обратно. Шесть лет и четырнадцать. Ребёнок и подросток. Она знала про моих учеников. наверняка, навела справки. Но одно дело знать, и совсем другое — видеть их стоящими перед тобой в белоснежных кителях, спокойными, уверенными, готовыми кормить Патриарха и Князя.

Южанин рядом с ней подался вперёд, и его тёмные глаза горели так, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

— Мадонна, — прошептал он. — Шесть лет. Мне было двенадцать, когда я впервые взял в руки скалку. А этому — шесть. Шесть!

— По местам, ребята, — сказал я. — Скоро начинаем.

Они развернулись. Гришка задержался на секунду, бросил последний хозяйский взгляд на зал, проверяя, что все на своих местах, и удалился с видом человека, который закончил обход территории и остался доволен.

Зал зашумел. Все обсуждали моих пацанов с улыбками и удивлением.

Я стоял посреди этого шума и чувствовал то, что чувствует дирижёр за секунду до первой ноты. Оркестр настроен. Зал готов.

Пора начинать.

Анна

Мальчишки — повара ушли на кухню, и Веверин остался в центре зала один.

Анна всё ждала, что он, наконец, начнёт кланяться, заискивать, благодарить гостей за то, что почтили его жалкую забегаловку своим присутствием. Любой нормальный трактирщик на его месте сейчас стелился бы ковром перед Патриархом и Князем, рассыпаясь в любезностях и обещаниях. Так было принято. Так делали все.

Но Веверин кланятся все не начинал и вообще никуда не спешил. Анна вспомнила сцену на крыльце и поморщилась.

Он стоял в своём белоснежном кителе и молча обводил зал взглядом, а потом заговорил. Голос его зазвучал негромко, но так уверенно, что разговоры за столами стихли сами.

— Друзья, — сказал он, — прежде чем мы начнём, я хочу сказать пару слов о том, что вас сегодня ждёт, потому что еда, которую мои ребята для вас приготовили, будет непривычной. Может быть, странной или даже пугающей. И я хочу, чтобы вы были к этому готовы.

Анна чуть приподняла бровь. Пугающая еда? Какой пафос. Что он собрался подавать — живых лягушек?

— Мы все привыкли к определённым вещам, — продолжал Веверин. — Мясо — это мясо, его жарят или тушат. Рыба — это рыба, её варят или солят. Сладкое идёт отдельно, кислое — отдельно, острое — для тех, кто любит погорячее. Каждый вкус живёт в своём углу и не лезет к соседям.

Он помолчал и обвёл зал взглядом.

— Сегодня мы это правило нарушим. На далёком Востоке, за степями и горами, живут народы, которые тысячи лет назад поняли одну простую вещь: если столкнуть кислое со сладким, острое с нежным, а лёд с огнём — рождается вкус, которого не бывает ни у одного из них по отдельности. Как будто два голоса, каждый из которых хорош сам по себе, запели вместе и получилась песня, от которой мурашки по спине.

Анна слушала и чувствовала, как внутри неё нарастает знакомое раздражение. Красивые слова. Столкнуть кислое со сладким — это в любой деревне умеют, клюкву с мёдом мешают испокон веков. Зачем из этого делать представление?

— Мы взяли эту философию, — Веверин чуть улыбнулся, — и применили её к нашим северным продуктам. Никаких заморских редкостей или секретных трав с другого края света вы не увидите. Только то, что растёт в наших лесах, плавает в наших реках и лежит на наших рынках. Но приготовлено так, как здесь ещё никто никогда не готовил.

Он сделал лёгкий поклон.

— Прошу вас только об одном. Пробуйте с открытым сердцем. Если что-то покажется странным — не отодвигайте тарелку. Дайте вкусу пожить на вашем языке. Он вас удивит.

Анна откинулась на стуле и скрестила руки. Рядом с ней Лоренцо подался вперёд так, что чуть не лёг грудью на стол. Южанин ловил каждое слово Веверина и на его загорелом лице было написано такое жадное предвкушение, что Анну передёрнуло.

Отец по другую руку от неё пил сбитень и выглядел довольным, как кот на солнцепёке.

«Столкнуть кислое со сладким, — думала Анна, глядя, как Веверин отступает в сторону и кивает в сторону кухни. — Лёд и пламя. Звучит как бред деревенщины, который начитался умных книг. Посмотрим, что ты на самом деле умеешь, Рыжий. Посмотрим».

Из кухонной двери вышел Гришка, и за ним потянулись официанты с подносами.

И с этого момента всё пошло не так, как Анна ожидала.

Первое, что сбило её с толку — посуда.

Вместо привычных больших блюд и глубоких мисок официанты расставляли перед каждым гостем россыпь крохотных глиняных пиал. В одной — ярко-красная капуста, пахнущая чем-то острым и незнакомым. В другой — тонкие полупрозрачные ломтики репы. В третьей — кольца маринованного лука. И отдельно, в самой маленькой пиале, — тёмная жидкость, в которую, похоже, нужно было что-то макать.

Рядом с пиалами каждому поставили яйцо на отдельной деревянной подставке. Оно было покрыто тёмной паутиной трещин, как дорогой фарфор.

Анна разглядывала эту россыпь и не понимала. Где мясо? Где рыба? Где нормальная порция? Перед ней стояли крохотные плошки, каждая на три ложки, и выглядело это не как ужин, а как набор для аптекаря.

А потом в дело вступил Гришка.

Мальчишка прошёл к центру, встал так, чтобы его было видно от каждого стола, и обвёл зал тем самым хозяйским взглядом, от которого у Анны сводило зубы. Шесть лет, белоснежный китель, поразительная невозмутимость.

— Это закуски, — начал Гришка деловитым тоном, обращаясь ко всему залу сразу. — Их пробуют по очереди. Сначала капусту — она острая, она будит язык. Потом репу — она рот освежает. Потом лук — он сладкий с кислинкой. Их можно макать в тёмный соус, он всё делает вкуснее. Понятно?

В зале повисла секундная тишина — люди переваривали тот факт, что шестилетний мальчишка только что дал им инструкцию по приёму пищи. Потом кто-то из купцов за дальним столом кашлянул и негромко спросил:

— А если я хочу всё сразу?

— Тогда не распробуете, — ответил Гриша с всей серьёзностью. — Каждый вкус готовит язык к следующему. Александр говорит, что еда — это как книжка. Если страницы перепутать, ничего не поймёшь.

Купец моргнул, посмотрел на соседа, и оба молча взялись за капусту.

— А яйцо, — продолжил Гришка, — это отдельно. Я их сам делал. Разрежьте пополам, желток мягкий, его ложкой едят. Только не торопитесь, дайте вкусу постоять на языке.

Он кивнул, сочтя инструктаж завершённым, и пошёл между столами проверять. Наклонялся, смотрел, правильно ли стоят пиалы, не перепутали ли порядок, все ли получили яйцо. Маленький инспектор в белоснежном кителе, который относился к каждой тарелке с серьёзностью полководца, расставляющего войска.

Первым на его пути оказался стол Всеволода.

Анна напряглась. Князь сидел мрачный. Оболенский рядом пил воду маленькими глотками и, казалось, старался занимать как можно меньше места.

Гриша подошёл, оглядел стол, проверил, что яйцо стоит ровно, что пиалы на месте, и поднял голову на Князя.

— Вы ещё не начали, — сказал он с лёгким укором.

Всеволод посмотрел на шестилетнего мальчишку, который только что сделал ему замечание. На лице Князя медленно проступило выражение, которое Анна видела у него нечасто, — он не знал, как реагировать. Рявкнуть на ребёнка перед всем залом? Проигнорировать? Рассмеяться?

— А если мне не нравится, когда указывают? — спросил Всеволод тем ласковым голосом, от которого у Анны каждый раз холодело в животе.