— Натусик! — завопила она с порога. — Натусик, вставай! Вставай немедленно!

— Я лежу, — ответила Наталья. — И мне хорошо.

— Тебе не будет хорошо! Тебе будет великолепно! Смотри!

Марфа сунула ей под нос мятый листок. Наталья лениво взяла его, поднесла к глазам и начала читать.

«Александр Веверин, хозяин трактира „Веверин“ и ктитор Северной епархии, ищет Голос Арены — человека, который станет ведущим Великого Кулинарного Турнира. Голос Арены будет стоять на помосте рядом с поварами, комментировать каждый этап, рассказывать зрителям о блюдах и держать внимание сотен человек. Награда: место на помосте, доступ ко всем блюдам турнира…»

Наталья перестала читать и медленно села.

— Доступ ко всем блюдам? — переспросила она.

— Ко всем! — Марфа прыгала на месте. — Ко всем блюдам, Натусик! Ты будешь стоять прямо рядом с поварами и пробовать всё!

— Прямо рядом?

— На помосте!

Наталья перечитала листок. Потом ещё раз и подняла глаза на Марфу. На её лице медленно расцветало выражение, которое Глашка за пять лет службы научилась узнавать безошибочно и которого боялась до дрожи в коленках.

Наталья Сергеевна придумала очередную авантюру.

— Марфа, — сказала Наталья голосом, от которого служанка начала тихонько креститься. — Марфа, эта роль создана для меня.

— Я знала, что ты так скажешь! — Марфа захлопала в ладоши.

— Подумай сама! — Наталья вскочила с лавки и начала расхаживать по горнице, загибая пальцы. — Кто в столице ходил на все гастрономические вечера? Я! Кто пробовал кухню всех заморских мастеров, которых привозил князь? Я! Кто может час подряд рассказывать о том, как правильно есть блюдо, и при этом не замолкать ни на секунду?

— Ты, — подтвердила Марфа.

— Именно! — Наталья остановилась посреди комнаты и воздела палец к потолку, к трещине-зайцу. — Пока Анька там точит свои ножи и готовится к битве, я, Наталья Воронцова, стану звездой этого турнира! Сотни человек будут слушать мой голос! Вся держава будет знать моё имя!

— А Анька? — осторожно спросила Марфа.

Наталья замерла с поднятым пальцем.

— Что — Анька?

— Ну… она же готовится воевать с этим Вевериным. А ты пойдёшь к нему работать. Это как бы…

— Это как бы искусство, Марфа! — отрезала Наталья. — Искусство выше войны! Я не воюю, я рассказываю! Это совершенно другое!

Марфа открыла рот, подумала и закрыла. Наталья обладала удивительной способностью делать любую сомнительную идею звучащей абсолютно логично — по крайней мере, до тех пор, пока не наступали последствия.

— Когда отбор? — спросила Наталья, снова разворачивая листок.

— Завтра! В городской Управе! С утра!

— Завтра, — Наталья прищурилась. — Значит, у меня есть вечер и ночь, чтобы подготовиться. Глашка!

Служанка вздрогнула.

— Д-да, барышня?

— Неси мне всю еду, какую найдёшь в этом доме. Всю! Кашу, хлеб, мясо, пироги — всё, что есть! И позови Ольгу!

— Зачем? — пискнула Глашка.

— Буду репетировать!

Глашка перекрестилась и побежала выполнять.

Репетиция началась с катастрофы.

Глашка принесла всё, что нашла на кухне, — миску холодной каши, три пирожка с капустой, кусок варёной курицы, краюху ржаного хлеба и кувшин кваса. Разложила на столе и отступила к стене, готовясь к худшему.

Наталья встала перед столом, расправила плечи, откашлялась и торжественно указала на пирожок.

— О! — произнесла она голосом трагической актрисы. — Посмотрите на этот пирожок! Как величественно вздымается его золотистая корочка! Как трепещет его капустное сердце, мечтая быть надкусанным! Вглядитесь в эти складки теста — каждая из них хранит тайну мастера, который…

— Барышня, — прошептала Глашка от стены. — Это Фроська пекла. Кухарка. Она неграмотная.

— Не перебивай! Где я остановилась? Ах да — тайну мастера! Итак, мастер берёт нож…

Наталья схватила столовый нож и разрезала пирожок. Из него вывалился комок серой капусты и шлёпнулся на стол.

— … и обнажает нежнейшую начинку, которая… которая…

Она посмотрела на комок.

— … которая выглядит как содержимое помойного ведра, — закончила она упавшим голосом. — Ладно, пирожок — плохой пример. Давай курицу.

Наталья схватила куриную ногу, подняла над головой и завыла с таким надрывом, что Глашка присела от страха:

— Узрите! Бывшая владычица курятника, павшая жертвой кулинарного искусства! Её нежнейшее мясо, томлённое в собственном соку, хранит воспоминания о солнечных днях, о зелёной траве, о…

— Барышня, её в котле варили, — пискнула Глашка. — Два часа. Фроська говорит, она жёсткая была, старая.

— Глашка!

— Молчу, молчу!

В дверь заглянула Ольга Шереметева. Томная красавица стояла на пороге и моргала своими выразительными глазами, разглядывая Наталью, которая стояла посреди комнаты с куриной ногой над головой и перемазанным капустой платьем.

— Наташа, — сказала Ольга, — что ты делаешь?

— Репетирую! Заходи, садись, ты будешь моей публикой!

— Я буду твоей публикой, — повторила Ольга тоном человека, которому предложили прыгнуть в колодец, но всё-таки вошла, подобрав юбки, и села на лавку, подальше от стола с едой.

Наталья положила курицу, вытерла руки — Глашка тихо застонала — и начала заново.

— Значит так. Надо говорить не про еду, а про процесс. Вот смотрите — я повар, я жарю мясо.

Она схватила кусок хлеба, швырнула на пустую сковороду, которую Глашка зачем-то принесла вместе с остальным, и начала тыкать в него ложкой.

— Внимание! — завопила она звонким восторженным голосом. — Мастер кладёт мясо на раскалённую жаровню! Слышите этот звук? Это шкворчит судьба! Это поёт будущий ужин! Корочка схватывается, сок рвётся наружу, и вот — вот сейчас — переворот!

Она перевернула хлеб на сковороде и ткнула в него ложкой.

— БАМ! Вторая сторона! Мастер работает как бог — точно, быстро, безжалостно! Мясо стонет от наслаждения!

— Мясо не стонет, — заметила Ольга.

— Это метафора, Оля!

— Это хлеб, Наташа. На холодной сковороде.

Наталья посмотрела на сковороду, а потом на Ольгу.

— Ты абсолютно бесполезная публика, — заявила она.

— Зато честная.

Марфа, которая сидела на подоконнике и грызла украденный со стола пирожок, подняла руку.

— Мне понравилось, — сказала она с набитым ртом. — Особенно про судьбу, которая шкворчит.

— Вот! — Наталья ткнула в неё пальцем. — Вот это отзыв! Спасибо, Марфа!

— Марфа хвалит всё, что громко, — сказала Ольга. — Она и на ярмарке хлопала медведю, который стоял на задних лапах, хотя медведь был дохлый и набитый соломой.

— Он был очень реалистичный! — обиделась Марфа.

Наталья махнула на них рукой и повернулась к зеркалу. Из зеркала на неё смотрела взъерошенная девица с крошками на щеке и безумным блеском в глазах. Платье было измято и заляпано, волосы растрёпаны, на носу — пятно непонятного происхождения.

— Так не пойдёт, — сказала Наталья зеркалу. — Нужен другой подход. Нужно быть… естественной. Искренней. Не играть, а чувствовать.

— Ты только что орала про стонущее мясо, — напомнила Ольга.

— Это был черновик! — Наталья развернулась от зеркала. — Ладно, давайте серьёзно. Завтра я выйду перед Вевериным — перед тем самым рыжим варваром, от которого полгорода сходит с ума, — и мне нужно его поразить. Не криком или стихами, а чем-то настоящим.

— А чем настоящим? — спросила Марфа, дожёвывая пирожок.

Наталья задумалась. Походила по комнате. Покрутила в руках куриную ногу, понюхала, положила обратно.

— Знаете, что мне нравится в еде? — сказала она вдруг тихо, и голос её зазвучал совсем мягко и тепло, без театральных завываний. — Мне нравится момент, когда кусаешь что-то и понимаешь — вот оно. Когда корочка хрустит, а внутри горячее и мягкое. Сок течёт по пальцам, и тебе плевать на этикет, плевать на платье, плевать на всё — ты просто ешь и тебе хорошо. Вот этот момент.

Марфа перестала жевать. Ольга подняла глаза.