Он встал, надел китель и застегнул каждую пуговицу. Одёрнул полы. Расправил воротник. И вот тут ребёнок отступил, а вперёд вышел маленький повар.

Гришка выпятил грудь так, что золотые буквы натянулись, и обвёл кухню хозяйским взглядом полководца, который надел парадный мундир. Посмотрел на Тимку, который всё ещё крутился перед медным котлом, и нахмурился.

— Тимка, — сказал он строго. — Воротник поправь. Не на базаре стоишь.

Тимка машинально схватился за воротник и только потом сообразил, что его отчитал шестилетний пацан. Хотел огрызнуться, посмотрел на Гришку в белоснежном кителе с золотым именем, на его абсолютно серьёзное лицо — и промолчал. Поправил воротник.

Я отвернулся к столу, потому что смотреть на них дольше не мог. Четверо моих пацанов стояли на кухне в белоснежных кителях с золотыми именами на груди. Ещё недавно они не знали, с какого конца браться за нож, а сегодня вечером выйдут в зал к самым могущественным людям Севера и будут кормить их едой, которой нет ни в одной поварской книге мира.

Я провёл ладонью по лицу, собрался и повернулся к ним.

— Красивые, — сказал я. — А теперь снимайте и убирайте до вечера. Кители наденете перед ужином, не раньше.

Они бережно сняли кители, как снимают праздничную одежду. Тимка сложил свой втрое, потом передумал, развернул и сложил вчетверо. Потом опять передумал.

— Тимка, — сказал я. — Отдай Варе, она уберёт. И хватит его мусолить, он никуда не денется.

Тимка прижал китель к груди, будто у него собирались его отобрать, но послушался и понёс Варе. Макар отдал свой молча, аккуратно, как сдают оружие на хранение. Матвей свернул и убрал сам — в чистое полотенце, на верхнюю полку. Гришка свой не отдал никому. Унёс в кладовую лично, нашёл место повыше, куда никто из мелких не дотянется, и вернулся с выражением человека, который только что спрятал государственную казну.

Когда все четверо стояли передо мной в рабочих фартуках, я сел на край стола и посмотрел на них.

— Кители вы получили, — сказал я. — Приятно, понимаю, но сейчас забудьте про них, потому что китель — это аванс. И сегодня вечером каждый из вас будет этот аванс отрабатывать.

Тимка, который секунду назад ещё сиял от счастья, чуть притух. Макар подобрался. Матвей смотрел на меня спокойно — он уже чувствовал, к чему я веду.

— Все предыдущие ужины я вёл сам, — продолжил я. — Стоял на раздаче, дирижировал каждой тарелкой, решал, когда и что выносить. Сегодня этого не будет.

Я обвёл их взглядом, давая им осознать мои слова.

— Сегодня каждый из вас сам отвечает за своё блюдо. Сам готовит, выходит в зал и руководит раздачей с помощью официантов. А еще каждый из вас презентует свою блюдо перед всеми гостями.

Тишина.

— Саш, — Тимка поднял руку, как в школе. — А если я слова забуду? Там же будут… ну… бояре. Князья. Всякие серьёзные люди с золотыми цепями. Я же деревенщина, Саш, они на меня посмотрят и…

— И увидят повара в белоснежном кителе с золотым именем на груди, — перебил я. — Повара, который накормит их блюдом, от которого они на минуту забудут, как их самих зовут. Тимка, послушай меня. Когда ты вытягиваешь тянутую лапшу ты думаешь о том, что скажут посторонние?

— Нет, — сказал Тимка. — Я думаю про тесто.

— Вот и сегодня думай про тесто. Выходишь, ставишь, говоришь: «Это мое блюдо, я его приготовил, попробуйте». Пара слов о своём блюде и всё. Больше ничего не надо. Не нужны красивые речи и уж тем более поклоны до земли. Ты повар и твоя еда будет говорить за тебя громче любых слов.

Тимка шумно выдохнул и кивнул. Не то чтобы страх ушёл, но в его глазах появилось упрямство. Тимка боялся бояр и князей, но ещё больше он боялся подвести меня и опозорить свой новенький китель.

— Макар, — я повернулся к нему. — У тебя вопросы?

Макар молча помотал головой. Рукава у него были уже закатаны, лицо — сосредоточенное и злое. Для Макара всё было просто: есть задача, рыба и нож. Остальное — шум. Он выйдет в зал, поставит свою хрустящую кисло-сладкую щуку перед любым боярином, хоть перед самим Великим Князем, и глазом не моргнёт. Не потому что храбрый, а потому что ему наплевать на чины. Ему важна только еда и только оценка мастера. А мастер — это я.

— Матвей?

Матвей кивнул, и между нами прошло то молчаливое понимание, которое не нуждается в словах. Он знал, что справится. Я знал, что он знает. Этого достаточно.

— Гриша.

Гришка стоял на своём табурете — успел забраться обратно, пока я разговаривал с остальными — и смотрел на меня снизу вверх с выражением полной боеготовности.

— Ты готов выйти в зал и подать своё блюдо самым серьёзным людям Севера?

— Да, — сказал Гриша так, как будто я спросил, умеет ли он дышать.

— Не страшно?

— Нет, — ответил Гришка, и самое удивительное — я ему поверил. Этот мелкий однажды захлопнул дверь перед Великим Князем. Столичные бояре для него были рангом пониже.

— Ну и славно, — сказал я, вставая. — Тогда хватит болтать. Через двенадцать часов сюда придут люди, которые привыкли к лучшей еде и мы покажем им, что лучшая еда в державе готовится не в столичных дворцах, а здесь, на этой кухне, четырьмя пацанами из Слободки. Работаем.

Они разошлись по своим местам, и кухня зазвучала привычными звуками — стук ножей, шипение масла, журчание воды. Тимка уже шлёпал тестом о стол, Макар склонился над разделочной доской с щукой, Матвей вытаскивал из ледника мясо, а Гриша забрался на свой табурет и начал обстукивать яйца ложкой с таким старательным лицом, будто от ровности трещин зависела судьба мироздания.

Мои пацаны. Мои повара. Мои мастера.

Через двенадцать часов они выйдут в зал и докажут, что заслужили свои белые кители. Я знал это так же точно, как знал рецепт каждого блюда, которое сегодня появится на столах.

Но сначала — ещё одно дело.

Я вытер руки и пошёл в зал, потому что в дверях трактира только что появился Иларион.

— Доброе утро, деда, — сказал я, подходя. — Завтракал?

— Не дедакай мне тут, — проскрипел Иларион своим сухим, шелестящим голосом, от которого у нормальных людей по спине бегали мурашки. — Завтракал. Твоя Маша притащила мне кашу в комнату и стояла над душой, пока я не доел. Командирша растёт, вся в тебя.

— Это она в Варю, — усмехнулся я. — Пойдём, сядем. Или ты по делу?

Иларион не ответил сразу. Прошёл через зал, опираясь на посох. Варя, развешивающая фонарики у дальней стены, оглянулась, увидела старца и коротко поклонилась. Иларион кивнул ей с теплотой, которую, кроме меня и Вари, в этом кивке не разглядел бы никто.

Он сел за угловой стол, положил посох поперёк колен, сцепил костлявые пальцы и посмотрел на меня.

— Сядь, Сашка, — сказал он. — Разговор есть.

Я сел напротив. По тону уже понял — не праздная болтовня. Когда Иларион говорил «разговор есть» своим обычным сухим голосом, это означало, что происходит что-то, о чём мне нужно знать. Когда он при этом клал посох на колени, а не ставил рядом, — это означало, что происходит что-то серьёзное.

— Слушаю, деда.

— Гонцы прибыли сегодня на рассвете, — сказал Иларион. — Патриарх Феофан выехал из Княжеграда десять дней назад и движется к нам. То есть будет со дня на день уже.

Я кивнул. Мы ждали этого. Иларион сам писал Феофану, просил приехать и возглавить судейство турнира. Но одно дело знать, что Патриарх едет, и совсем другое — услышать, что он уже близко.

— Когда будет?

— Гонцы говорят — обоз идёт быстро, дорога подсохла. Думаю, дня через два-три. Может, раньше.

— Может, раньше — это когда?

Иларион чуть наклонил голову, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Может, завтра, а может, и сегодня вечером. Феофан — человек непредсказуемый. Он может ехать размеренно, а может послать обоз вперёд и примчаться налегке с парой храмовников, если ему вдруг станет скучно в дороге. Я его знаю пятьдесят лет, Сашка. Он такое проворачивал не раз.

Я откинулся на лавке и прикинул. Сегодня вечером — закрытый ужин. Самые влиятельные люди Севера и столицы за одним столом. Мои пацаны в белоснежных кителях, паназия, всё подготовлено и расписано по минутам. И в разгар всего этого в дверях может появиться Патриарх всея державы.