Седьмая недолюбливала свою младшую сестру, но эта нелюбовь была чем‑то… естественным, обычным в их семье. Ведь отец у них один. А их, бестолковых и доставучих – тринадцать. Уже с раннего возраста каждая (кроме, пожалуй, самой Трины), смогла уяснить: хочешь любви – умей вертеться, будь лучше, порадуй папу.

Поэтому ничего удивительного, что… вечная потеряшка, которая часто болела, попадала в переделки, неприятности, да и вообще была магнитом для всего дурного, вызывала у сестёр такую лютую зависть, ведь отец, хоть и ругал её, но всё же уделял той больше своего внимания и заботы, а это злило.

Но лично у Фенсе был ещё один повод для обиды – перед началом своего испытания Шести путей она получила… предсказание‑предостережение от Трины о том, что завалится, и что ей лучше отказаться от испытания на три года, чтобы сдать то успешно. Она не решилась поверить сестре тогда. Потому что… она же не может завалиться, верно? Лучшая вольная охотница на континенте?.. Вы смеё…

К сожалению, малышка Трина иногда говорила вещи, которые сбывались. За это её не любили ещё больше – потому что в большинстве случаев это оказывались неприятности.

Седьмая рвала жилы, Седьмая старалась, Седьмая получала раны и переломы (правда, они были на её совести – Хат’ер‑кат, всё же, не настолько зверь), и… ей оставалось всего два испытания – Смерти и Змеи. И вот на последнем её и постигла неудача.

Змея – невероятно мудрое создание. И именно мудрости ей не хватило. Ей! Лучшему вольному стрелку! О, Прапредок, как же над ней смеялись проклятые Восьмая, Десятая и Третья! Ей хотелось со стыда провалиться!

Трина, которая подошла посочувствовать, тогда получила по морде.

…Седьмой было за тот случай… стыдно. Немного. Но нечего лезть, когда стеллинг в расстроенных чувствах!

И потому теперешняя Трина (в которой от прежней – чуть меньше, чем ничего), которая с такой лёгкостью и грацией прошла Змею… Да ещё и ускользнула от неё! Заставила лучшую охотницу рыскать по пещерам как ищейку! УБЬЮ!

Усилием воли Седьмая загнала эмоции вглубь. Не без труда. Поварёшка в её руке жалобно хрустнула. Но выдержала натиск – уцелела.

Да. Эта версия Трины, вернувшаяся из застенков людской тюрьмы, была гораздо хуже и страннее, чем предыдущая. Безумные слова и речи, которые, по некоторым предположениям, едва ли понимает она сама… Неумение и непонимание элементарных вещей… Правда, последним и «старая» Трина грешила. Но центральное различие между той и этой версией… Трина была скромной. Скромной и тихой, очень хорошо знающей своё место. Эта же… наглая тварь!

И ведь говорит о себе в мужском (неслыханно!) роде, ведёт себя как наглый ррейх в таверне! А это просто безумие с её стороны, и то, что отец закрывает на это глаза, вообще в голове не укладывается. Стеллинги, по природе своей, очень чтут старые устои и традиции, но всё же есть некоторые изменения, связанные с плотным соседством людей. Когда‑то давно юные стеллинги звались ино стелла – никакой стеллинг. Иначе говоря, не имеющий половой принадлежности. Но нашлись те, которые обозначение «никакой» перевели как никчёмный. Вот и получается, что все молодые стеллинги – никчёмные? Старейшины посоветовались и решили, что до определения пола молодняк будет зваться меж собой сёстрами.

И получается, что эта выскочка сама себе нарекла половую принадлежность⁈ Безумие! Она точно повредилась умом в темнице…

– Буль‑буль‑буль! – донеслось от ручья.

Седьмая вздрогнула. Её веко дёрнулось. Вместе с ушами.

Трина развлекалась в неглубоком ручье тем, что барахталась и изображала фонтанчик. Пыталась ловить руками рыбу. Семёрка ошалела от увиденного. Она закатила глаза, взывая:

– О, Прапредок великий, вразуми это дитя…

Да, вот только впавшей в детство Тринадцатой ей не хватало для полного счастья.

Борлох трясущимися мокрыми руками заряжал арбалет. Его лоб сверкал на солнце, как блюдце, от обильно выступившего холодного пота.

– Вашество… а может, нам в другую сторону?

Ослик топтался под наездником, норовя того скинуть и дать дёру.

Густаве чуть повернул голову назад.

– Не вижу проблемы, Борлох.

Толстяк нервно икнул.

Дорогу им преградило стадо кабанов – варшанов. Про последних достаточно знать, что размером они с хорошую лошадь, а некоторые и того больше. С острыми клыками, свирепым нравом, а уж какой толщины у них шкура… у иных, говорят, меч вязнет в сале.

И вот сейчас один такой особо крупный и свирепый экземпляр встал прямо перед ними. Рыл копытом землю, готовясь напасть. Явно вожак. Позади его семья.

Что само по себе факт примечательный – эти свинюшки с насиженных мест просто так не срываются. Страху на них даже ррейх едва ли может нагнать, но эти явно мигрировали, причём очень спешили и были чем‑то не на шутку взволнованы. А это в свою очередь означало, что в лесу что‑то происходит. И это что‑то, судя по показаниям компаса – искомая полутварь. Кто ещё мог потревожить древний лес? Или же это проделки того колдуна – Чёрного человека? С недавних пор, Ар мечтал пустить кишки обоим.

Здоровенный щетинистый кабан‑секач опустил лобастую голову к земле, коснувшись опалой листвы метровыми клыками. От его дыханья лесной ковёр разлетался в стороны, обнажая сырую землю. Борлах бормотал слова молитвы. Осёл, поняв, что ему не сбежать, замер статуей. Видимо решил таким образом спрятаться.

Ар ощущал пьянящее предвкушение достойной схватки. Обнажив меч, он спешился. Коню в этом бою точно не выжить, так зачем зря губить скотину – мысленно рассуждал Густаве, передавая поводья своему помощнику и вытягивая и его меч тоже.

Варшан издал свирепый рык. Мотнув головой, он швырнул в человека увесистый пласт дёрна.

– Тебе бы канавы рыть для городского стока, – задорно или даже безумно рассмеялся Густаве, грациозно закручивая мельницу в два клинка.

В воздухе повисло напряжение…

Сумерки уже почти погасли на небе. Радужная полоса света ещё хоть как‑то озаряла мир, но тьма уже почти вступила в свои права. Дым взмывал вверх, в то время как над костром жарилась огромная кабанья туша. Да, костерок пришлось распалить немаленький – кострище. Жир плавился, с шипением падая на угли, то и дело приходилось гасить пламя, а мясо, периодически сдабриваемое брызгами вина, постепенно из алого цвета переходило в золотистый. Запах от жаркого манил и распалял аппетит.

Несколько кусков уже было срезано, и Борлох, сидя рядом, активно хрустел и чавкал, жадно поглощая кабанятину. Его лицо выражало невероятное счастье и довольство. Запивал свой ужин он вином из бурдюка; он весь перемазался в жире, а на рубахе подсыхали багряные струйки от вина. Пир удался.

Ар Густаве улыбался. И эта улыбка была… доброй. Впервые, как мог судить Борлох, за ней не стояло ничего, окромя радости. Радости усталого, но довольного жизнью человека.

– Вашество, вы, конечно, щедрой души человек! – прервав своё обжорство, произнёс толстяк.

– Когда ударом меча можешь рассечь на пополам камень – охота, во многом, теряет азарт, – спокойно ответил Ар, тоже глотнув вина.

Впрочем, вопреки сказанным словам, патрон смотрелся уж очень довольным.

– Да, ваша сила прямо ого, Ар! – присвистнул Борлох, облизывая пальцы. – Варшана‑вожака с пары ударов! Это ж во! – и показал руками, насколько оно «во».

Густаве засмеялся.

– Это не сила, а опыт и умение, Борлох. Знание, куда бить и как – лучший советник… – мужчина откусил кусок мяса от срезанного шматка, после чего проглотил практически не жуя. Запил вином. – А варшатина – самый желанный трофей охотника.

Борлох активно закивал, не переставая жевать. В его голове, между тем, назрел определённый вопрос… который, впрочем, следовало озвучить чуть позже. Потому что он мог испортить аппетит и сорвать столь замечательный ужин. Вместо того толстяк спросил другое: