Установка патча, прогресс: 26%

«…Кума, спаси меня, во имя пресвятого геноцида», – … я взаправду пожелал что‑то такое?

Ваш Покровитель моется в душе, поёт песни, а на все запросы посылает в Калининград. (Покровитель временно недоступен).

– Ар Густаве!

Мужчина с седыми волосами медленно отнял голову от письменного стола. Его глаза устало скосились на говорившего – молодого и толстого щекастого молодчика, который, переминаясь на месте, боязливо вглядывался в его лицо.

Ар Густаве прикрыл глаза. Распахнул их, а затем распрямился. Окинул взглядом помещение.

Это была небольшая каморка со столом и писчими принадлежностями: свёрнутыми и исписанными свитками, чернильницами, кучами перьев, а также счётами с костяшками. Огарок свечи, одиноко ютившийся на углу стола, рядом со связкой желтоватых и ещё целых.

Поморщившись, мужчина попытался вспомнить, как он тут очутился. Вчерашний день в сонном сознании слился в одну длинную поездку и беготню по Гелоне. Или ему всё приснилось?.. Нет, снился ему почему‑то этот нечистивец, который, маша красным флагом, кричал что‑то о равноправии и свержении самодержавия. После чего, сказав «Поехали!», повёл наступление на крепость, которую он, Ар Густаве, готовил к отражению осады.

Этот сон, слегка меняясь и дополняясь, мучил его до самого утра. Сам же сюжет в отличие от обстановки оставался неизменен. Особенно запомнился момент, где он со своим мечом и в полном доспехе сражался со Стеллингом в одеянии срамной девки с коротющей юбкой и розовым посохом. Тот вопил что‑то про силу Луны.

Ближе к утру Ар почему‑то виделся сам себе в чёрном доспехе, с тяжёлым сипящим дыханием и держащим сверкающий красный меч, в то время как нечистевец валялся у его ног и вопил: «Не надо, папа, я твой сын!» На что сам Густаве зловеще улыбался, глухо хохотал и лупил молнией из пальцев…

Не считая кучи откровенно бредовых кошмаров, получалось, что он до самого вечера изучал бумаги достопочтенного Вана Ганидзе в его доме… пока, утомившись, не отключился прямо так.

– Ар… тут… эта… – толстяк предпринял новую попытку привлечь внимание.

– Да, Борлох?

Собственный голос звучал сипло и устало. Где‑то глубоко внутри закралась подлая идейка о том, что не помешало бы отдохнуть; впрочем, она так и осталась идейкой.

Парень собрался, распрямился, подтянул пузо, после чего бодро произнёс:

– Да к вам, эта, гонец из вашего феода, Ар!

Некоторое время Густаве просто молча пялился на своего подчинённого. Борлох, устав держаться в неестественном для него положении, снова вывалил вперёд пузо и нервно облизнул губы.

Медленно, но настроение Ара начало ползти вверх. Сама собой появилась зловещая улыбка.

– Скажи ему, чтобы не терял времени и шёл сюда.

Толстяк стукнул перчаткой по своему левому плечу, таким образом отдав честь командующему. Ар разгладил усы и провёл рукой по бороде.

– И кликни ещё слугам, чтобы грели воду и готовили мою одежду.

– Есть, Ар Густаве!

Борлох заметно расслабился. Слегка расхлябанно он повернулся к двери и отправился исполнять приказ.

Ар Густаве перевёл взгляд на бумаги. Его виски ответили ему тупой пульсирующей болью – сказывалась усталость и невысыпание. Однако его вчерашние усилия всё‑таки окупились: в записях Вана нашлось упоминание о некоем «чёрном человеке».

Кто это такой и откуда он взялся – чёрт его разберёт. Одно можно сказать наверняка: хищение казны, арест стеллинга и последующая цепь событий как‑то связаны. И этот чёрный человек…

– А человек ли ты только?.. – ни к кому конкретно не обращаясь, пробормотал Ар Густаве.

Его рука провела по единственной записке, которая отличалась почерком от всех остальных. Буквы ровные, аккуратные… такие красивые, точно их выводила рука умелого писаря или рука женщины:

«Обещание дороже мер».

– Апчхи!

Восьмая, домыв тарелку, ощутила стойкое желание чихнуть, которое, впрочем, вскорости переросло, собственно, в чих. Потерев нос, она положила последнюю тарелку к пирамидке чистых. Омыла руки в тазу с чистой водой, отряхнула, поправила запястьем заползшую на лицо прядь. К ней подошёл старший по смене стеллинг.

– Добрых звёзд, Разджол‑наум Артасе. Ты уже закончила с посудой?

Восьмая на это только молчаливо кивнула в сторону котелков и тарелок. Усталость быстро сменилась на её лице улыбкой, очень льстивой.

– Могу ли я идти, достопочтенный?..

Получив разрешение, она довольно быстро направилась наружу, огибая других стеллингов, всё ещё возившихся с мытьём. Дело происходило подле одной из речек, которые пронизывали сеть пещер Убежища; широкий берег так весь и ломился от груд глиняных тарелок, котелков, кувшинчиков чашек, ложек, не считая, конечно, самих участников действа, которые в полумраке казались какими‑то подсолнухами со своими золотыми головами.

Восьмая ещё раз поправила длинные белые волосы. Её взгляд случайно скользнул на воду. Невольно шаг её замедлился – она залюбовалась своим отражением, чего ради повернулась немного в профиль.

Текучая вода показывала тёмно‑шоколадную стройную фигуру, обрамлённую тканью алого длиннополого платья. Татуировка птицы на лбу мерцала в сумраке неким мистическим, словно потусторонним светом, лицо при этом выражало среднюю степень нарциссизма.

Впрочем, идиллия длилась недолго: в скорости изображение пошло рябью и покрылось пеной. Пара стеллингов погрузили в реку мыльный объёмный чан. Бровь Восьмой раздражённо дёрнулась, а уголок рта оскалился, обнажив блестящие перламутром зубы. Резко отвернувшись, она пошла прочь быстрым шагом.

Сеть пещер пронизывал ласковый сквозняк, задувающий на поверхность и тянущийся по бесконечным коридорам с лёгким свистом. Выход был близко. Впрочем, она, родившаяся и выросшая в этом лабиринте, смогла бы прийти в любую точку родного Убежищя даже с завязанными глазами и ушами, ориентируясь исключительно на чувство пространства и чувствительность ступней. Чего нельзя сказать о Тринадцатой, которая всегда и повсюду терялась…

Её ноги сами собой остановились. И словно эхо, где‑то недалеко точно так же замерли ещё чьи‑то шаги. Постояв в тишине, Восьмая сделала шаг. С отставанием в секунду его сделал и тот, кто шёл за ней следом. Она обернулась и, сощурив глаза, вгляделась в темноту. Тишина, слегка нарушаемая песнью ветра.

– Девятая, бесполезно прятаться. Я знаю, что ты там.

На это последовал смешок, после чего из темноты показалась мордашка её сестры.

Алые глаза той тоже были слегка прищурены, только вот в её взгляде так и скользило странное и насмешливое безумие, что вместе с этой полуулыбкой создавало опасное ощущение.

– Добрых звёзд тебе, Восьмая, – сложив руки, произнесла она приветствие.

Восьмая его проигнорировала, продолжив буравить сестрицу взглядом, вероятно, в ожидании продолжения.

– Ветер сегодня поёт особенно нежную песнь, не находишь?.. – Девятая склонила голову вбок, прикрыв глаза.

– В этой пещере ничего не меняется, – с лёгким раздражением бросила Восьмая. Её указательный и средний пальцы правой руки легли на татуировку птицы. – И не важно, сколько лет минует. Двести, триста, четыреста…

– Ошибаешься, Артасе, – Девятая покачала головой.

Её рука поднялась на уровень груди, а в ладони появился маленький оранжевый огонёк.

– Тринаверсе принесла с собой новый ветер…

Буквально на миг лицо Артасе исказилось от злобы.

– Хо‑о, наша вечная неудачница?

Девятая усмехнулась.

– Которая прошла испытание воды? – в голосе так и звучала злая издёвка.

Татуировка Восьмой поменяла цвет на алый, став похожей на кровавую птицу.

Огонёк в ладонях Девятой подрос в размере, теперь напоминая огненный цветок. Её ноги сами собой подогнулись, на лице продолжала гулять та самая улыбка с нотами безумия.