Пётр, оставаясь со мной наедине, вскоре почувствовали неодолимую неприязнь ко мне, впрочем и я стала все меньше и меньше скрывать взаимную неприязнь. Мой муж мною вовсе не желал заниматься, а проводит своё время с лакеями, то занимаясь с ними шагистикой и фрунтом в своей комнате, то играя с солдатиками, или же меняя на дню по двадцати разных мундиров. Я бы не знала, куда деться со скуки, если бы не мои ежедневные занятия. Мои же попытки привлечь Петра к физическим занятиям были неудачны – он был еще тем лентяем.

Елизавета, прознав про них, попыталась их прекратить, но я смогла убедить ее, что благодаря им я никогда ничем с детства не болела и вполне могу за себя постоять. Мало того, императрица поверила мне, что определенные упражнения позволят продлить жизнь и улучшить самочувствие и ей. Елизавета Петровна страдала тяжкими болезненными припадками. Припадки происходили в неопределённое время, сперва были редки, потом стали учащаться. Это обстоятельство долго от всех скрывалось. Узнав от меня, что для эпилепсии характерно постепенное нарастание частоты и выраженности припадков: если в первое время промежутки между ними могут составлять несколько лет, то затем они сокращаются до 1–2 раз в месяц, а потом до 1–2 раз в неделю, императрица с живостью согласилась заниматься под моим руководством.

Когда же через полгода она почувствовала себя намного лучше, получая после занятий заряд бодрости, императрица уверовала в мою методику и по ее распоряжению выделили отдельный огромный зал для занятий, оборудованный по моим указаниям. Постепенно помимо лечебных комплексов ушу и цигун я смогла перейти к тренировкам рукопашного боя и фехтованию, привлекая привезенных сч собой своих обеих немок. Постоянно я принимала у себя моих немцев, внедренных в гвардию Елизаветы, которые благодаря своим навыкам и умениям приобрели в роте авторитет. Парни осторожно среди остальных гвардейцев распространяли о обо мне слухи как о самой лучшей принцессе Пруссии, отличающейся огромными знаниями и пониманием ценности преданных ей людей.

Однако время шло, а молодая жена наследника престола не беременела, расстраивая этим Елизавету. И дело было не во мне, а в моем супруге. Пётр Фёдорович, не обращая внимания на молодую жену, сразу же после свадьбы стал волочиться за фрейлиной Корф, потом за девицей Шафировой, затем почти за всякой придворной дамой, которая проявляла к нему хотя бы малейший интерес. Через две недели после свадьбы он мне сказал, что влюблён в девицу Карр, фрейлину императрицы. Как мне потом донесли слуги, многие из которых состояли у меня на содержании в качестве моих ушей и глаз, Муженек сказал графу де Виейре, своему камергеру, что не было и сравнения между этой девицей и мною. Главной страстью Петра Фёдоровича стала Елизавета Романовна Воронцова, которую я называла «фаворит‑султаншей». Эта Воронцова была дочерью Романа Илларионовича, ссужавшего бедную цесаревну капиталами своей жены‑купчихи, и племянницей одного из героев дворцового переворота – Михаила Илларионовича. Все любовницы Петра как на подбор отличались тем, что были некрасивы, невоспитанны и глупы. Особенно уродливой была Воронцова – маленькая, толстая, с лицом, покрытым оспой, с дурным вспыльчивым характером, скандальная, злая и весьма недалёкая. И тем не менее именно она имела на Петра Фёдоровича наиболее сильное влияние. Под горячую руку Воронцова могла и побить наследника престола. Однако и она не была единственной его любовницей. Особенно неразборчив был Пётр в связях во время бесконечных кутежей, длившихся иногда по несколько суток. Сам он нередко допивался до бесчувствия, и лакеи выносили его из‑за стола, взяв под мышки и за ноги, в то время как под столом оставались допившиеся до последней степени титулованные и нетитулованные сотрапезницы, лежавшие рядом с городскими девками и танцовщицами. Вместе с тем Пётр иногда начинал говорить о том, что заточит меня в монастырь, разведётся со мной и обвенчается с Воронцовой, а как только станет императором, то тотчас же возведёт Елизавету Романовну на трон.

Я же, красивая, молодая, цветущая, остроумная и весёлая конечно же имела на успех у мужчин гораздо больше шансов, чем мой муж – неказистый, инфантильный, болезненный и недоразвитый во многих отношениях – у женщин.

Гофмаршалом двора Петра Фёдоровича императрица назначила князя Репнина, который был полной противоположностью прежнему царедворцу Чоглокову – умным, честным, спокойным и добрым человеком.

К этому времени произошёл окончательный разрыв между Петром и мной. Тому способствовало многое, но наиболее сильное и неблагоприятное впечатление произвело на меня то, что мой муж начал проявлять ещё и жестокость по отношению к животным. Сначала я стала свидетельницей того, как во время игры в солдатики, слепленные, кстати сказать, из теста, выскочившая из‑под пола крыса прыгнула на бруствер игрушечной крепости и съела одного из часовых. Кто‑то из партнёров Петра, забавлявшихся вместе с ним игрой, поймал крысу, и над ней был учинён военно‑полевой суд, после чего преступницу под барабанный бой повесили.

Кроме того, Пётр поселил в своих комнатах, расположенных рядом с моей спальней, целую свору собак и под видом дрессировки постоянно истязал их. От собачьего воя я буквально не знала, куда мне деваться, но августейший дрессировщик был неумолим. Ко­гда эти уп­раж­не­ния, не­вы­но­си­мые для ушей и спо­кой­ст­вия его со­се­дей, на­ко­нец, на­дое­да­ли ему, он при­ни­мал­ся за скрип­ку. Он не знал ни од­ной но­ты, но имел силь­ное ухо и по­ла­гал глав­ное дос­то­ин­ст­во иг­ры в том, что­бы силь­нее во­дить смыч­ком и что­бы зву­ки бы­ли как мож­но гром­че. Иг­ра его раз­ди­ра­ла слух, и неред­ко слу­ша­те­лям при­хо­ди­лось со­жа­леть, что они не сме­ют за­ткнуть се­бе уши. За­тем сно­ва про­ис­хо­ди­ла дрес­си­ров­ка со­бак и ис­тя­за­ние их, ко­то­рое по­ис­ти­не ка­за­лось мне чрез­вы­чай­но жес­то­ким. Раз я ус­лы­ша­ла страш­ный, не­пре­кра­щаю­щий­ся визг. Спаль­ня моя, где я си­де­ла после тренировки, на­хо­ди­лась воз­ле ком­на­ты, где про­ис­хо­ди­ла со­ба­чья вы­уч­ка. Я от­во­ри­ла дверь и уви­да­ла, как ве­ли­кий князь под­нял за ошей­ник од­ну из со­бак, ве­лел маль­чи­ку кал­мы­чон­ку дер­жать ее за хвост и тол­стою пал­кою кну­та сво­его из всей си­лы бил бед­ное жи­вот­ное. Я ста­ла про­сить его, что­бы он по­ща­дил не­сча­ст­ную со­бач­ку, но вме­сто то­го он стал бить ее еще силь­нее. Я уш­ла к се­бе в ком­на­ту, не в со­стоя­нии вы­но­сить та­кое жес­то­кое зре­ли­ще и желая немедленно причинить такую же боль этому бессердечному извергу.

Глава 6

Современники говорили о нем как о хитром и беспринципном интригане. В историю он вошел как чрезвычайно умный и очень успешный дипломат. Так каким же в действительности он был, канцлер Алексей Бестужев, человек, в течение полутора десятков лет определяющий политику Российской империи?

Алексей Петрович Бестужев был из старинного дворянского рода, представители которого пользовались доверием у русских государей. Отец его, Петр Бестужев, выполнял дипломатические миссии, а с 1712 года, по распоряжению Петра I, стал гофмейстером вдовствующей герцогини курляндской Анны Иоанновны, то есть, заведовал и управлял её делами. В 1708 году Алексей и его старший брат Михаил выехали в Европу для получения образования. Он учился в Копенгагене и в Берлине и особые успехи показал в изучении языков и общеобразовательных наук. В 19 лет он был определен на службу в русское посольство в Голландии. Затем, в течение четырех лет, служил при Английском дворе, что дало ему очень много и в плане образования, и в плане знания придворной жизни. Затем был направлен дипломатом в русское посольство в Дании. Служба при небольшом датском дворе тяготила Бестужева – ему не хватало размаха, а его честолюбие жаждало более высокого положения.

Застой в карьере закончился с воцарением Анны Иоанновны – не зря он несколько лет провел при ее скучном дворе. И хотя Бестужев‑отец потерял расположение бывшей герцогини курляндской, Бестужев‑сын смог его сохранить. Он выполнил несколько важных поручений императрицы и даже вошел в круг приближенных герцога Бирона. За что и пострадал. После смерти Анны Иоанновны и свержения Бирона как регента младенца‑императора Иоанна Антоновича, Бестужев был заключен в Шлиссельбургскую крепость.