Урядник, успевший за время этих долгих, тягучих стоянок покрутиться возле паровоза и покурить, пообщавшись с местными чумазыми путейцами и сцепщиками, только мрачно, по-мужицки дернул небритой щекой. — Гладко стелют господа начальники, Ваше Высочество, любо-дорого слушать. Да только мужики на путях говорят, что уголь в тендеры дрянной завезли, порода одна пополам с пылью. Воруют-с. Да и шпалы на перегонах гнилые лежат, по документам как новые проведены.

Георгий горько усмехнулся и посмотрел в окно. Поезд снова тяжело вздрогнул, лязгнул буферами и тронулся, медленно набирая ход. Вокзал с ликующими чиновниками остался позади. — Воруют, Степан. И врут. Врут самим себе и Царю, — тихо произнес Цесаревич, глядя на проплывающие мимо закопченные станционные постройки. — Но ничего. Скоро мы прибудем в Новочеркасск. Очень надеюсь, что там, на Тихом Дону, мне не придется слушать сказки про ликующий народ, а удастся увидеть людей, которые знают, с какой стороны браться за шашку, и понимают цену слову.

Поезд дал долгий, протяжный, пронзительный гудок, разрывая тишину надвигающихся южных сумерек, и с удвоенной силой устремился на север, навстречу казачьей столице. Навстречу первой настоящей проверке боем.

Глава 10

Стальная пружина Тихого Дона

Новочеркасск встретил императорский поезд не фальшивыми, елейными речами перепуганных губернских чиновников, а густым, слитным, вибрирующим ревом тысячных глоток и торжествующей медью полковых оркестров. Столица Всевеликого Войска Донского дышала совершенно иной жизнью — не чиновной, не паркетной, а суровой, пропахшей порохом, конским потом и степным ветром.

Когда Георгий вышел из открытого экипажа на огромной, залитой весенним солнцем Соборной площади, у него на мгновение перехватило дух.

Перед колоссальной громадой Войскового Вознесенского собора застыло бескрайнее море всадников. Тысячи казаков. Пики уходили ввысь ровным, угрожающим лесом, ловя остриями солнечные блики. Лошади — дончаки, крепкие, жилистые, выносливые звери — нетерпеливо пряли ушами, грызли удила и переступали копытами, высекая искры из брусчатки, но сам человеческий строй стоял монолитно, как гранитная стена. Синие мундиры, красные лампасы, лихо заломленные фуражки, блеск обнаженных шашек.

Это был не декоративный, паркетный гарнизон, умеющий лишь тянуть носок на дворцовых плацах. Перед Георгием стояла настоящая, живая, первобытная конная армия.

Он смотрел на этих людей, на их обветренные, дубленые степным солнцем лица, на густые усы и жесткие, цепкие взгляды из-под козырьков, и его сердце сжималось от мрачного предчувствия. Бывший солдат из двадцать первого века слишком хорошо знал цену этой потрясающей, архаичной красоте. Он знал, что эту великолепную, лучшую в мире легкую кавалерию бездарные, увенчанные сединами генералы в Петербурге безжалостно и бессмысленно потратят в топке грядущей мировой войны. Он почти физически видел, как эти бесстрашные всадники с шашками наголо будут бросаться на колючую проволоку под треск немецких пулеметов «Шпандау», как будут падать разорванные шрапнелью кони, смешивая кровь с мазутной грязью Галиции и Восточной Пруссии.

«Они обречены, если всё оставить как есть, — с холодной горечью думал Георгий, медленно идя вдоль строя и отдавая честь. — Моя семья, Романовы… Для нас казаки — это просто преторианская гвардия, верные цепные псы Империи. Чуть что не так в столицах — бунт студентов, стачка на заводах — немедленно свистят нагайки, и казаков бросают разгонять толпу, превращая их в ненавистных жандармов в глазах всей России. Мы сами роем пропасть между армией и народом. А когда придет настоящая, индустриальная война моторов и стали, эти пики окажутся бесполезны».

Торжественный молебен прошел прямо на площади, под открытым небом, с тяжеловесным, истинно воинским величием. Густое, раскатистое басовое пение тысячного мужского хора разносилось над городом, причудливо смешиваясь с горьким запахом церковного ладана, дегтя, начищенной яловой кожи сапог и конского пота.

Георгий стоял на ступенях храма в строгом мундире Атамана всех казачьих войск. Позади неслышной тенью возвышался урядник Котов, чья грудь раздувалась от неимоверной гордости за своего шефа. Цесаревич крестился в положенные моменты, истово и размашисто, но его глаза ни на секунду не останавливались. Он безостановочно сканировал ряды, вглядываясь в лица вахмистров, сотников, простых казаков.

Он искал в них признаки той трусливой, угодливой гнили, которую в изобилии видел в кабинетах провинциальных губернаторов по пути на юг. И не находил. Здесь были люди совершенно иной породы. Люди, привыкшие сеять хлеб, но всегда готовые по первому приказу бросить плуг, взять винтовку и умирать за Царя. Его главная, стратегическая задача заключалась теперь в том, чтобы сделать так, чтобы они умирали не зря. А еще лучше — чтобы умирал противник.

Сразу после молебна и парадного марша, от которого, казалось, дрожала сама земля, состоялся официальный прием в Атаманском дворце. Роскошные залы, сияние хрустальных люстр, паркет, натертый до зеркального блеска. Георгий сцепил зубы и безукоризненно отбыл положенную протокольную повинность: милостиво принял хлеб-соль на тяжелом серебряном блюде, выслушал длинный, витиеватый приветственный адрес, прочитанный дрожащим от волнения городским головой, поднял тонкий бокал искрящегося шампанского — лишь символически пригубив его — за здоровье Государя Императора Николая Александровича и процветание Всевеликого Войска Донского.

Но как только официальная, скучная часть начала неумолимо перетекать в праздный, шумный банкет с осетриной и тостами, Георгий неуловимым жестом подал знак Котову. Урядник мгновенно вырос за его спиной.

— Господа, премного благодарю вас за истинно донское, радушное гостеприимство, но дорога зело утомила меня, доктора предписывают покой, — громко, так, чтобы голос отразился от сводов потолка, произнес Георгий.

Шумный зал мгновенно, как по команде, стих. Офицеры замерли с недонесенными до губ бокалами. Дамы притихли, обмахиваясь веерами.

— Ваше Превосходительство, — Георгий повернулся к стоящему по правую руку наказному атаману Войска Донского, генерал-лейтенанту Константину Клавдиевичу Максимовичу. — Прошу вас уделить мне время для сугубо приватной беседы. В вашем рабочем кабинете.

Максимович — статный, высокий, еще очень крепкий седой генерал с безупречной, словно аршин проглотил, кавалерийской выправкой и строгим, волевым лицом — едва заметно, лишь на долю дюйма, вскинул густые брови. Однако он тут же с достоинством поклонился, звякнув шпорами: — К вашим услугам, Ваше Императорское Высочество. Почту за величайшую честь.

Кабинет наказного атамана, скрытый в глубине дворца, был обставлен по-военному строго, без столичных излишеств: массивный, крытый зеленым сукном дубовый стол, подробные топографические карты станичных юртов на стенах, тяжелые застекленные шкафы с аккуратными папками рапортов. Как только тяжелая, обитая кожей дверь из мореного дуба глухо захлопнулась, навсегда отсекая беззаботный шум банкета и звон бокалов, Георгий прошел к столу.

Он не стал садиться в мягкое, глубокое кресло для почетных гостей, стоявшее у камина. Вместо этого он по-хозяйски подошел к столу и сел на жесткий стул прямо напротив генерала.

— Садитесь, Константин Клавдиевич, — Георгий властно указал на место во главе стола.

Максимович осторожно, словно ожидая подвоха, опустился в свое рабочее кресло. Генерал находился в глубоком когнитивном диссонансе. Он, получая депеши из Петербурга, сегодня утром ожидал увидеть перед собой капризного, изможденного юношу, полутруп, которому нужно будет долго и подобострастно жаловаться на сквозняки в вагоне и тяготы пути, предлагая пледы и бульоны. Но на него в упор, не мигая, смотрел предельно жесткий, собранный, лишенный всяких эмоций боевой офицер. Ну и что, что у этого юноши на плечах блестели скромные погоны поручика? Перед ним сидел ЦЕСАРЕВИЧ. Человек, стоящий в полушаге от трона.