— Готовь людей, Котов. Думай, вспоминай имена, — тихо, но веско добавил Георгий, возвращая взгляд на урядника. — Мне нужны надежные. Те, у кого глаза горят, кому за державу обидно. Что в огонь и в воду пойдут по первому моему слову. И запомни: я таких людей без наград и без поддержки не оставлю.

Степан вытянулся в кресле, грудь его колесом подалась вперед. В его ясных глазах вспыхнул тот особенный, фанатичный огонек, которого Георгий у него еще не видел. Это была уже не просто казенная верность присяге, не страх перед поркой. Это была древняя, инстинктивная преданность Вождю, настоящему боевому Атаману, за которым не страшно шагнуть в ад.

— Слушаюсь, господин Атаман, — твердо, с хрипцой ответил казак, впервые назвав его этим древним титулом вместо положенного дворцового обращения. — Пригласи капитана Ермолинского ко мне, — Георгий кивнул на дверь. — Слушаюсь! — Котов вскочил, четко развернулся через левое плечо и вышел.

Через несколько минут в красное дерево двери деликатно постучали. В купе, мягко ступая начищенными сапогами, вошел капитан Николай Николаевич Ермолинский, адъютант Цесаревича.

Это был типичный представитель гвардейской элиты — высокий, статный, с тщательно закрученными усами и идеальным пробором. От него неуловимо, но отчетливо пахло дорогим французским коньяком, сигарами и хорошим шоколадом. Свитские офицеры, привыкшие к праздному времяпрепровождению при больном Наследнике, явно уже начали расслабляться в соседнем салон-вагоне, предвкушая легкую дорогу до столицы.

Георгий смерил вошедшего тяжелым, немигающим взглядом. Этот человек был из другого теста. Придворный. Игрок. Возможно, соглядатай маменьки.

— Прошу вас, Николай Николаевич, присаживайтесь, — Георгий указал на то же кресло, где только что сидел казак. Голос его был ровен, лишен всяких эмоций, как ледяная вода. — Есть разговор к вам. Крайне личного характера.

— Да, Ваше Императорское Высочество, весь внимание, — Ермолинский грациозно опустился в кресло, привычно изобразив на лице выражение почтительной преданности, но в его глазах промелькнула тень легкой тревоги. Он чувствовал напряжение, исходящее от шефа.

Поезд, мерно, гипнотически постукивая колесами на стыках, уносил их на север, во тьму наступающей ночи. Переход из призрачной жизни обреченного, больного юноши в жестокую жизнь безжалостного политического игрока входил в свою решающую, активную фазу. Интриги Гатчины, истерики министров и недовольство матери могли подождать. Казачий Тихий Дон ждал своего Атамана, а Георгий знал, с какой фигуры нужно сделать первый ход на этой великой шахматной доске.

Глава 7

Тени прошлого и блеск Парижа

Огромная, неповоротливая свита Наследника, этот пестрый, суетливый двор в миниатюре, еще недавно заполнявший просторные коридоры дворца в Абастумани, в путешествии резко и безжалостно ужалась. Георгий лично, жесткой рукой вычеркнул из списков сопровождающих десятки нахлебников. В Тифлисе остались скучающие фрейлины матушки-императрицы, приставленные следить за каждым его вздохом, толпа узкоспециализированных лекарей с их пиявками и микстурами, и целый выводок третьесортных чиновников Двора, чьей единственной задачей было писать каллиграфические отчеты о том, сколько унций бульона изволил откушать Августейший больной.

Теперь это был тесный, спаянный мужской круг, уместившийся в нескольких вагонах литерного поезда. Два адъютанта, неизменный камердинер Василий, один лейб-медик, напуганный переменами в пациенте до полусмерти, и десяток рослых казаков личного конвоя из Атаманского полка. Поезд превратился из госпиталя в мобильный командный пункт.

Вечер в великокняжеском вагоне-салоне тянулся под мерный, гипнотический, убаюкивающий стук тяжелых стальных колес на стыках рельсов. За огромными, толстого стекла окнами лежала глухая, беспросветная тьма — поезд вырвался из горного плена и теперь на всех парах летел сквозь бескрайние, продуваемые ветрами степи Предкавказья.

Внутри же царил уют, достойный лучших клубов Лондона. Бронзовые лампы под тяжелыми зелеными стеклянными абажурами отбрасывали мягкие, изумрудные круги света на полированные панели из мореного дуба и красного дерева. Воздух был пропитан тонкими, истинно мужскими ароматами: запахом дорогой кожи кресел, хорошего коньяка, оружейной смазки от сабель конвоя в коридоре и едва уловимым, горьковатым угольным дымком паровоза.

На круглом столе, застеленном зеленым сукном, прямо между тяжелой серебряной пепельницей, выполненной в виде оскаленной медвежьей головы, и пузатым хрустальным графином с выдержанным французским коньяком, была развернута подробная стратегическая карта железных дорог Империи. Однако разговор в этот поздний час шел совершенно не о логистике угольных поставок или пропускной способности станций.

Второй адъютант Георгия, гвардии ротмистр Петр Александрович Базилевский — блестящий, подтянутый кавалерист с лихо, по-гусарски закрученными темными усами и умными, насмешливыми карими глазами — сегодня был настроен на удивительно лирический лад. Выпитый коньяк подействовал на него благостно, растворив жесткую гвардейскую выправку. Широкая спина в безупречно скроенном кителе чуть расслабилась, опираясь на бархат кресла, а в глазах появился тот специфический, влажный и горячий блеск, который выдает в русском человеке непреодолимую, надрывную готовность излить душу.

— А ведь батюшка мой, Александр Петрович, Царствие ему Небесное, — Базилевский изящным движением тонких пальцев пригубил янтарную жидкость из пузатого бокала и мечтательно прикрыл глаза. На его породистом, с тонкими чертами лице отразилась сложная смесь гордости и затаенной печали. — Он ведь Париж не просто любил, Ваше Императорское Высочество. О, нет! Любить Париж может любой заезжий купец, дорвавшийся до Мулен Руж. Батюшка мой его покорил. Жил на рю де л’Аркад, в тридцать третьем номере. Выстроил там особняк… Нет, это был не особняк. Это был настоящий храм искусств. Филиал Лувра, клянусь честью! Весь свет Франции, все эти Ротшильды, герцоги де Морни, академики — все почитали за честь получить приглашение на его журфиксы.

Георгий молча откинулся на высокую спинку кресла. В правой руке он медленно, наслаждаясь тактильным ощущением упругого табачного листа, крутил толстую, еще не зажженную гаванскую сигару. Эту сигару, извлеченную из личных запасов, принес по его же просьбе Базилевский.

Георгий прекрасно знал из внезапно проснувшейся «памяти цесаревича», о чем говорит его адъютант. История коллекции Базилевского-старшего была легендарной, о ней шептались в кулуарах Зимнего дворца. Средневековье, ранний Ренессанс, потрясающие лиможские эмали, филигранная резьба по слоновой кости, древние византийские кресты… Русский богач, аристократ, годами методично скупавший на аукционах Европы величайшие сокровища человечества, соря бешеными деньгами, выкачанными из русских поместий, чтобы построить свой личный, недосягаемый рай на берегах Сены.

— Шесть миллионов франков, — негромко, ровным голосом произнес Георгий, не глядя на адъютанта, а изучая срез сигары. — Огромная, колоссальная сумма. Помнится, мой отец, покойный Император Александр Александрович, узнав, что коллекция может уйти с молотка по частям, распорядился выкупить ее целиком для Императорского Эрмитажа в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году.

— Именно так, Ваше Высочество! — ротмистр искренне воодушевился, резко подавшись вперед, так что звякнули ордена на груди. — Государь Император проявил истинно царскую мудрость! Батюшка был знаток тончайший, гений атрибуции. Дипломат, меценат… Но, знаете, что самое удивительное? При всей этой парижской изысканности, при всем этом погружении в готику и католические эмали, кровь-то в нас течет — ого-го какая! Вы не смотрите на нас, Ваше Высочество, что мы во фраках у Кюба шампанское пьем да при золотых эполетах на парадах гарцуем.