– А что ты знаешь?

– Что едва не погиб, потом вдобавок едва не замерз. Но сейчас отогрет и накормлен. Передо мной чудная девушка.

– Кто?

– Ты.

– Но я же здесь одна… Ох, понятно: ты говорил о «чудной девушке», имея в виду меня?

Вот они, нюансы общения, подумал Макс. Слова вроде простые, русские. А привычки и манеры иные. Очень просто задеть или обидеть, совсем того не желая.

Кстати, девушка-то – осужденная, похоже, отбывает что-то вроде «химии»: не под стражей, только вынуждена жить на Севере, ходить на смену и жаловаться окружающим, что стала жертвой несправедливости. Она – зэ-ка. Или забайкальский комсомолец, как шутили про осужденных, работавших на БАМе, ударной комсомольско-молодежной стройке, в значительной мере завершенной благодаря уголовникам. Вряд ли убийца, но…

– Конечно, имел в виду тебя. Только не понимаю, как такую милую могли отправить в Тремиху? Отбывать наказание? За что?

– Тилу – за мелкое воровство и попытку обмануть Глобу. Меня – по глупости и невнимательности.

– Расскажи!

Она собрала контейнеры непривычной формы из полимера, наверняка – небьющегося, и составила их в раковину.

– Потому что – романтическая дура. С детства помню, Глоба всегда по запросу «любовь» давал ролики, где парень с девушкой, парень с парнем или девушка с девушкой встречались только ради удовольствия…

– Стоп-стоп! – прервал Макс. – Про парня с парнем давай не надо. Я не ханжа, но пидарасов не люблю. Твоя соседка мне как-то понятнее уже из-за того, что предпочитает мужчин. А ты кого?

– Тоже парней. И пыталась найти ролики, где не просто шух-шух. Чтобы были чувства. Любовь – это чувства, не только шух-шух.

«Шух-шух – это синоним шпили-вили», – прикинул Макс.

– Бывает же неразделенная любовь! – поддакнул девушке. – Когда один любит, а другая – нет. Она обходится без шух-шух.

– В самом деле? – Энга удивилась. – Не слыхала. Наверно, так только в вашей деревне под названием Россия.

– Мы уклонились, – Макс мысленно вздохнул. – И как любовь привела тебя в Тремиху?

– Ну, ты же знаешь… Ах, не знаешь, ведь чипа нету. Обращаешься к Глобе, он транслирует тебе в чип видео. Идешь в реальном мире и одновременно видишь ролик. Лучше, конечно, дома, но многие смотрят и на улице. Я несколько раз увлекалась и переходила улицу перед э-карами на оранжевый свет, еще выбросила мусор не в тот сборник. Думала – мелочи, ну, заплачу штраф, а Глоба суммировал все за год и отправил судье. Хлоп – и у меня реальный срок на Крайнем Севере.

«Э-кар – похоже на электрокар. То есть электромобиль – BYD или Тесла местного образца. Отличия есть, но язык невероятно похож на русский», – продолжал удивляться Макс. Даже в России у изолированных сообществ моментально возникают особенности говора, появляются местные жаргонные словечки. Сходство местной речи с русской так же необъяснимо в пределах привычных представлений, как и его перенос из здания «Гелия» в сугроб.

Продолжить им не дали.

– Я тоже перекушу, – сообщила Тила, бесцеремонно ввалившаяся на кухню. – Вы – поели?

Она была широкобедрая, полногрудая, приземистая и щекастая. Словом – на любителя. От появления третьего человека крохотная кухонька стала напоминать банку с сардинами.

– Да, – сказала Энга. – А мы – к терминалу. Надо Глобе сообщить, что человек найден, и у него нет чипа.

– Вырезал? Даешь копоти! – восхитилась Тила.

– Нет, никогда и не было, – признался Макс.

– Что значит – не было? Ты же из Рутении? Говоришь по-нашему, только странно. Точно не с островов в Великом океане. Там, говорят, бывают дикари… А за что тебя на зону?

– Я – вообще не осужденный, – Макс пожал плечами. – Понятия не имею, как сюда попал. Был в сугробе – Энга вытащила. Это все, что помню. Энга говорит, что без чипа нет связи с Глобой. Что за Глоба? Что за чип?

Тила задумчиво засопела. Даже сняла руку с холодильника. Соображала.

– Лысый и без чипа… Болтуарий знает кто он. Энга! Не надо про него Глобе. Этот мужик – внесистемный. А тому, кто против системы, мы поможем. Она нас несправедливо наказала. Почему мы должны помогать ей?

«Вы сами части этой непонятной системы, только не самые покорные», – подумал Макс, но вслух этого говорить не стал.

Пока Тила ужинала, Энга показала Максу терминал. Попросту – монитор в стене, без мыши и клавиатуры. Девушка управляла терминалом мысленно. Очевидно – через тот же чип. Стала по одному выводить на экран изображения. Без звука – он слышался только у нее в голове.

Это, бесспорно, была Земля, но с чуть измененными очертаниями континентов. Кольский полуостров, на восточной оконечности которого мелькала оранжевая точка их местонахождения, был раза в полтора больше вытянут по широте. Антарктида отсутствовала, вместо нее раскинулся Южный Ледяной океан, к Тремихе примыкал, соответственно, Северный.

Картинки мелькали как в ускоренном кино, порой неотличимые от земных видов, иногда вызывавшие удивление. Правда, долго заниматься им не пришлось – насытившаяся Тила вернулась и заявила права на свою комнату.

В комнате Энги Макс опустился на кровать, почувствовав предательскую слабость. Выходит, это не просто уголок Земли или конкретно России, где какой-то варвар чипировал людей и оторвал их от реальности, а действительно другой мир! Чтобы успокоиться, привести мысли и чувства в порядок, сосредоточился на фотографиях, заполнивших стену, противоположную от окна. Тем более что кровать, шкаф и эта фотогалерея составляли все убранство спаленки.

– Когда получила срок, в моем чипе обрезали почти все функции, – объяснила Энга. – В том числе доступ к туче. То есть моему личному хранилищу в Глобе. Перед отключением распечатала скрины на бумаге. Хоть так имею доступ к воспоминаниям. Мама. Дом, где прошло детство, на юге Серединных гор.

То есть на юге Урала, перевел для себя Макс.

– Расскажи о себе. Не обязательно – где родилась, где жила. А что чувствовала, о чем думала. О чем мечтала?

Упс… Похоже, выстрел мимо цели, и фугас разорвался в детской песочнице – там, куда ему не положено залетать. Энга буквально затряслась:

– Ты что?! Это – личное!

– Прости. Я не знаю границ вашего личного пространства. Если нарушил или в будущем их нарушу – извини и поправь.

– Ладно, но…

– Ты – совсем не такая, как девушки в моем обществе, – он думал было рассказать о фотошопных красотках «в активном поиске» с сайтов знакомств России, но раздумал: пришлось бы слишком долго описывать оставленный мир. – А также, судя по Тиле и ее реакции, нетипичная и для Рутении. Если у вас мужчины интересуются девушками только для шух-шух…

– А ты разве этого не желаешь? К мальчикам ведь не тянешься…

– Конечно – занялся бы с девушкой и с удовольствием, – поспешил Макс. – Ты – очень привлекательная на мой вкус, а еще добрая. Вытащила из снега, согрела, накормила, но, прости, мне для близости нужно глубже понять, что за человек со мной.

– Ага… – синеглазая села рядом на койку. – То есть уже разрабатываешь план: узнать меня ближе и заняться шух-шух?

Макс вздохнул. То спросить о личном невозможно, то без обиняков, открытым текстом – будем ли трахаться… Ему, наверно, много времени здесь придется прожить, чтобы узнать, какие особенности человеческих отношений считаются интимно-неприкосновенными, а что просто – как выпить стакан воды.

– Я не привык – вот так прямолинейно. Вдруг тебе не понравлюсь? Мы совсем разные. Из разных миров. Или найдутся парни лучше, покрепче.

– Лучше? – она рассмеялась. – Ты вне конкуренции. В нашем секторе Тремихи мужчин почти нет. Надзиратели – инвалиды, а вольняшки – обычные женщины. Иначе какое же это наказание? Получится курорт, праздник тела. Если кого из опасных освобождают на несколько часов – в поощрение, то им пилюлю перед выходом дают. После чего смотреть на женщин можешь, но и только.

– То есть, если появляется возможность, шух-шух прост и доступен?

– Но там, где не до церемоний, и любое развлечение в радость. Учти, я не готова, чтоб сразу. На воле мы об этом мало думаем. У каждого имеется работа, обычно связанная с Глобой, или развлечения, им же предлагаемые.