— Красненький?

— Красненький, — кивнул я.

Света обхватила меня за шею, стиснула изо всех своих семилетних сил, а потом отпрянула и понеслась, вопя на весь дом:

— Ура-а-а! У меня будет красненький велик!!!

Оля проводила дочь взглядом и вполголоса поинтересовалась:

— Ты ведь ничего еще не заказывал?

— Конечно, нет, — ухмыльнулся я. — Зато теперь я знаю, что ей нужен именно красненький велик.

Осталось лишь заработать на этот велик. Впрочем, у меня в запасе имеется неделя, всяко успею.

Сестра положила голову мне на плечо и вздохнула.

— Дим, ну что бы мы без тебя делали?

Ответить я не успел — из маминой спальни на первом этаже донесся бодрый голос:

— Дима, что ли, приехал?

— Да, мам, я дома! — крикнул я и, подмигнув Оле, направился к комнате.

Дверь спальни была приоткрыта, я вошел, и в нос ударил запах лекарств. Мази и настойки в пузырьках выстроились на прикроватной тумбочке, а воздух насквозь пропитался корвалолом.

Мама полулежала, подложив под спину две подушки, и смотрела новости по телевизору. За последний год она заметно постарела, но в глазах теплилась задорная искорка. Я наклонился и поцеловал ее в щеку. Мама, в отличии от остальных, не сыпала поздравлениями, так как уже поздравила меня в пять утра первого числа. Ох уж эта привычка поздравлять раньше всех…

— Как ты?

— Да как? — Она махнула рукой. — Подагра замучила, с утра ноги, считай, не ходят, да и так по мелочи. Но это ладно. Ты-то как? Не встретил ещё ту самую?

— Мам, я женат на работе, — улыбнулся я. — А в остальном всё отлично. Руки-ноги на месте, и на том спасибо.

— Молодец ты, Димка, работящий. Весь в отца пошел. — Она грустно улыбнулась, а я невольно отвел взгляд, стараясь не морщиться от такой похвалы.

Три года назад мы с Олей решили не рассказывать маме правду, боясь, что это уничтожит и без того подорванное здоровье. Мама до сих пор думает, что отец пропал без вести и его рано или поздно найдут. Лучше так, чем правда, в которой отец бросил семью ради тридцати миллионов и черногорского солнца.

— Мам, я тортик привез. Давай помогу подняться и пойдём пить чай.

— Сладкоежка. Такой же, как отец.

С ностальгией в голосе произнесла мама, закряхтев, слезла с кровати, и мы медленно побрели на кухню. Мама опиралась на мою руку и морщилась на каждом шаге от боли. Подагра еще та зараза, особенно летом, когда ноги отекают от жары. Лекарства от неё не существует, можно только спасаться обезболивающими, диетами и тысячами БАДов, которые обещают исцеление, но в конечном итоге оказываются бесполезны.

На кухне тем временем вскипел чайник. Пока Оля нарезала торт, детишки носились вокруг стола как дикари, пытаясь мазнуть пальцем отхватив побольше крема. У Светы получалось так сяк, а вот Лёшка перемазаться кремом от уха до уха, не дожидаясь официального начала чаепития. Где он столько крема в наполеоне раздобыл?

Толик занял место у окна и потихоньку начал трезветь. Я усадил маму рядом с собой, Оля разлила чай по разномастным кружкам, и мы приступили к трапезе.

Было тесновато, но уютно. Детишки уплетали торт, будто соревновались, кто больше слопает. Оля ласково их ругала и подкладывала добавки, а я сидел с кружкой в руках и наслаждался моментом. Хорошо мне здесь, среди галдежа и запаха заварки «Принцесса Нури». Рядом люди, ради которых я каждый месяц отдаю банку часть своей жизни, и ни секунды об этом не жалею.

Толик всадил две кружки крепкого чая, глаза прояснились, и его понесло. Он вещал о значении Третьяковской галереи в мировом искусстве, о Шишкине с Левитаном, о том, почему русский пейзаж повлиял на импрессионистов.

Мама слушала это не в первый раз, но всё ещё умилялась образованности зятя. Оля же молча мыла посуду, тихонько вздыхая. Видно, думала: «Лучше бы ты в дом кусок хлеба принёс, чем очередные бредни рассказывал…»

Я же в который раз поражался тому, что в голове Толика уживаются энциклопедические знания об искусстве и совершенная неспособность задержаться хоть на какой-то на работе дольше месяца.

Когда чай был допит, а от торта осталась одна коробка, мне вручили подарок! Конверт, в котором лежал сертификат в «картинг». Оля сказала, что я слишком много работаю и хотя бы порой должен отдыхать. Так бы она подарила деньги, но знает ведь, что я их закину в кредит. Вот и пытается хоть как-то облегчить мою ношу.

Забрав подарок, я помог маме вернуться в спальню. Она легла, а я поправил одеяло и выключил свет.

— Спасибо, что заехал, сынок, — прошептала она, закрывая глаза.

— Спокойной ночи, мам.

Бесшумно прикрыв дверь, я вернулся на кухню. Оля провела мимо меня зевающих детишек на верх. Те хоть и выглядели сонными, но требовали продолжения банкета! Проводив их взглядом, я заметил, что Толика за столом уже нет. Зато входная дверь была приоткрыта.

Я вышел на крыльцо, сжимая в кармане нож, и первым делом осмотрел двор. Фонарь у калитки бросал мутный желтоватый свет на дорожку, за забором темнел соседский участок, а под яблоней, где недавно горели красные огоньки, было пусто. Может, тварь смекнула, что, полакомившись Толиком, сдохнет от алкогольной интоксикации и ушла?

Толик обнаружился на лавке у крыльца, дым его сигареты ввинчивался в теплый вечерний воздух. Я сел рядом, и какое-то время мы молчали под трескотню сверчков.

— Ну, рассказывай, — негромко произнес я.

Толик тяжело вздохнул и стряхнул пепел прямиком на собственный тапок, даже не заметив этого.

— Да чего рассказывать, Дим? Обуза я. Куда ни устроюсь, отовсюду гонят. Ты меня уже три раза на работу пристраивал, и чего? Увольнение и очередной запой.

Он затянулся и уставился в темноту за забором. Со второго этажа через открытое окно доносился голос Оли, уговаривавшей Лёшку лечь в кроватку.

— Я, понимаешь… — он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: — Когда снова без работы остаюсь, прихожу домой и вижу Олькин взгляд. А он такой… Не презирающий нет, скорее с жалостью. Смотрит на меня, как на брошенного щенка, а у меня сердце разрывается. Чувствую себя ничтожеством. Оно ж для мужика ничего хуже жалости нет. Понимаешь? Вот я в бутылку и лезу, чтобы забыть о неудачах, о Олькином взгляде, о том, как ненавижу сам себя… — Он выпустил дым и замолчал.

Я же завис на мгновение, глядя на него. Вокруг Толика заклубилось едва различимое черное облачко. Тоненькие нити скверны липли к нему со всех сторон, подпитываясь отчаянием. Видел их только я. Для самого Толика это наверняка ощущается обычной тоской, а на деле его потихоньку подъедает дрянь, из которой потом… А это что за хрень⁈

Из-за плеча Толика выглянул слизняк, похожий на улиток, которых жрут французы. Только этот был зубастым, а его ракушку покрывали тонкие и острые шипы. Слизняк разинул зубастую пасть и с наслаждением впился в шею Толика, от чего тот тут же шлёпнул рукой себя по шее, но рука прошла сквозь зубастую тварь.

— Знаешь, порой сдохнуть хочется… — добавил Толик, смотря в пустоту.

— Дурак ты. У тебя жена — золото, двое детишек, а ты в петлю собрался. Всего-то нужно найти работу по душе, — мягко произнёс я, не сводя взгляда с улитки, которая следила за мной одним глазом. — И не переживай, с работой что-нибудь придумаем.

— Да чё тут думать? — Толик ожесточенно затушил окурок о край лавки. — Нет для меня нормальной работы. Подсобником ишачить? Так у меня спина больная. Остаётся только… — он замялся и добавил чуть тише: — как ты и сказал, голову в петлю — и конец страданиям. Олька себе кого-нибудь получше найдёт, а ты за ребятишками присмотришь.

Черное облачко вокруг Толика сгустилось закручиваясь в тонкую спираль и потянулось в сторону паразита. Смотря на это, я схватил Толика за шею и притянул к себе. Я упёрся лбом в его лоб, но не для того, чтобы поговорить по душам, как делают алкаши, а для того, чтобы Толик не понял, что я делаю.