Волошин ходил пешком. Он предпочитал ходить только пешком — чувствовать ногой землю. Парадоксально: Максимилиан Александрович страдал астмой. Его мучила одышка, но — лишь в замкнутом помещении. Он выходил на воздух, отправлялся в странствие — и астма отпускала. Земной простор лечил болезнь.

Не Макса ли имела в виду Цветаева — близкий и благодарный друг его, — когда писала свою «Оду пешему ходу»? —

Где предел для резины —

Там простор для ноги.

Не хватает бензину?

Вздоху — хватит в груди!

Как поток жаждет Прага,

Так восторг жаждет — трат.

Ничему, кроме шага,

Не учите ребят!

По ручьям, по моренам,

Дальше — нет! дальше — стой!

Чтобы Альпы — коленом

Знал, саванны — ступней…

Он ходил по пескам Азии и по Европе. Бродил по Крыму— порою с камнем во рту: меньше хочется пить. Ходил в костюме «испанского гранда»: берет, короткая бархатная куртка, бархатные же — до колен — штаны. В альпинистском одеянии: «чертова кожа», горные ботинки, широкий пояс, альпеншток. В наряде эллинского грека: лиловый «хитон», полынный венок на голове, сандалии, посох…

«Этот грузный, почти баснословно грузный человек, — обратимся еще раз к Цветаевой, — («семь пудов мужской красоты», как он скромно оповещал) был необычайный ходок, и жилистые ноги в сандалиях носили его так же легко и заносили так же высоко, как козьи ноги — козочек. Неутомимый ходок. Ненасытный ходок. (…) Рожденный пешеход. И такой же лазун».

Образ обожженных ходьбой ног преследовал Волошина, бился в оттачиваемых строках, просился на бумагу. И на бумаге чеканился. Так:

…Все видеть, все понять, все знать, все пережить,

Все формы, все цвета вобрать в себя глазами.

Пройти по всей земле горящими ступнями,

Все воспринять — и снова воплотить…

И так:

Ступни горят, в пыли дорог душа…

Скажи: где путь к неведомому граду?

И еще так:

Век разметал в триумфальных закатах

Рдяные перья и веера.

Ширились оплеча жадные крылья

и от пространств пламенели ступни…

Стихи первого волошинского цикла «Годы странствий» были следствием или воплощением открытия, сделанного поэтом еще в юности — в итальянском путешествии. Выраженное словами дневника, оно стало эпиграфом и послесловием страннической жизни Макса:

«Чтобы действительно познакомиться с какой-нибудь страной, мало зрения и слуха — надо осязание. Пока вы не ощупаете страну вдоль и поперек подошвами своих сапог — до тех пор вы не узнаете ее».

Здесь мы подходим к самому главному — к концепции путешествий Максимилиана Волошина. У каждого ходока есть своя логика. У путешественника она становится психологией. Страстный искатель новых впечатлений — странник (нет ли здесь отзвука еще одного слова — «страсть»?!) — обращает ее в философию.

«Когда ты селишься в новом доме, то прежде чем приступить к размеренному образу жизни, ты осмотришь все комнаты, познакомишься с их расположением и убранством. Это хочу сделать и я, попавши на землю. Откладывать я не хочу, т. к. «музей закрывается в 4 часа», а осмотреть надо так много и хочется увидеть и пере испытать все».

Для осмотра «музея» нужны спутники, друзья. Выбор их важен: одному с расстояниями не совладать. И здесь Волошин находит свой критерий — путешественнический: «Говорят, что надо съесть пуд соли с человеком, чтобы узнать его, а я говорю вам, что для этого достаточно пройти вместе пешком верст сто».

Наконец, сам музей. «Закрытие в четыре часа» обязывает к строгому плану. Как ни стремись, а осмотреть все невозможно, надо подчинить себя цели. Один из лучших экспонатов в волошинском «музее мира» — Балеарские острова.

Поэт-Волошин жаждал попасть туда, чтобы побывать в монастыре, где жили Жорж Санд и Шопен. Волошин-философ, готовясь к путешествию, видел в предстоящей поездке иное.

«В Европе осталось еще много глухих уголков, куда не заглядывают путешественники. Железная дорога, пароходы, отели создали мертвую паутину, которая своим прикосновением убила старую Европу.

Но то, что попало между петель этой паутины, то сохранило весь свой аромат старины.

Сохранились места, которые тихи, как зеркальные заводи больших исторических рек.

Путешествие по этим местам — это путешествие не сквозь пространство, а сквозь время.

Лестница глухих уголков Средиземноморья ведет в глубь времен вплоть до одиннадцатого века.

Здесь она обрывается. (Ее последняя ступень — Андорра.) Дальше уже с бесконечно большей глубины подымаются ступени древнего мира.

Я говорю не про археологические ступени камней и раскопок, а про живые ступени жизни и духа, сохранившего мысль и форму прошедших для нас веков.

Майорка — это Средиземноморье начала XIV века.

Ничто не изменилось с тех пор на островах…»

О, эта паутина западной цивилизации, калечащая историю мира! Как гневно отталкивал Волошин ее липкие нити, как стремился попасть «между петель»! Много позднее подобный же взгляд он встретит у Верхарна, и это позволит ему Путник по вселенным 151 гениально и смело — по-своему, но в то же время сокрывая свою долю творчества — перевести стихотворение «Завоевание» бельгийского поэта:

Усилья мускулов и фейерверк ума,

Работа рук и взлеты мыслей дерзких

Запутались в петлях огромной паутины,

Сплетенной огненным стремленьем поездов

И кораблей сквозь пенное пространство…

Долгие годы Волошин искал и находил «глухие заводи человеческого духа». Находил — чтобы с полным правом утверждать: он

Шел по расплавленным пустыням,

По непротоптанным тропам…

Находил — порой неожиданно. Импульсом к путешествию в Андорру, например, послужила заметка в путеводителе, где отсутствовали указания на отели и проезжие дороги. Этого хватило, чтобы идея родилась и укоренилась:

«Прежде всего я поеду в эту республику. — (Письмо матери из Парижа, датированное маем 1901 года.) — Она представляет из себя самостоятельное государство на границе между Испанией и Францией. Туда нет никакой дороги, и она замечательна тем, что об ней никто никогда ничего не писал. Во всем государстве 6000 человек населения…»

Подъем на Пиренеи был невероятно сложен. Мешало грузное тело, подступала астма, но в такие мгновения странник побеждал человека, плоть становилась бесплотной, и вверх карабкалась литая воля.

«Каждый шаг надо взвешивать и тщательно выбирать следующий камень, на который надо вступить. Тропинки больше нет, зато всюду вода и камень. Вода струится по крутому склону, будто одной пеленой. Мы идем по щиколотку в воде.

Через каждые пятнадцать минут мы садимся. Чувствуется уже редкость воздуха. Ранец давит невыносимо плечи и тянет назад. Перед глазами только пара черных ботинок, подбитых гвоздями: это ноги проводника, идущего впереди. Он ступает отчетливо и равномерно. Это однообразное чередование черных ботинок, порыжелых к подошве, и это беспрерывное движение струек воды, которые уносят в себе и голубые клочки неба и черные блики скал, доводят до какого-то галлюцинирующего состояния.