Дневник вели все четверо — по очереди. Есть неудачные места, наивные записи. Тем интереснее было отыскивать вклад Волошина — зоркий и чистый языком. Прообраз будущих творений — «стихов, похожих на статьи, и статей, похожих на стихи».

«Странным кажется, как этот белый, хрупкий мрамор, местами облитый бронзовым оттенком, точно загорелый от солнца, мог еще настолько сохраниться до нашего времени. Когда глядишь сверху на уцелевшие арки римского театра, то невольно сравниваешь эту мощную практичность Рима с хрупкостью Греции, красота которой так легко исчезает от одного грубого прикосновения варвара. Достаточно было одной венецианской бомбы, чтобы разбить Парфенон, а Колизей, служивший в средние века каменоломней, все-таки поражает своей величиной. Природа Италии прекрасна, роскошна, живописна, а природа Греции просто красива, настолько просто, что простота эта сперва кажется бедностью…»

Эта проза написана поэтом, посему та раковина могла быть только ливорнской, посмертно-шеллиевской. Не должна быть иной…

Бюст царицы Таиах…

— Так… Так… Знаменитая Таиах! Конечно же, по Египту Волошин тоже путешествовал? (полувопрос-полуутверждение).

— Вовсе нет! (почти гневно) Не был ни разу! Может быть, очень хотел там быть, но — не был.

— Простите, как же?! (недоумение) Ведь вот и пишут, и рассказывают многие, что бюст — оттуда.

— Да вы сами рассудите! (с жаром) Ни в одном из дневников, писем, ни водной из девяти автобиографий Макса — ни строчки о Египте. Мемуаристы об этом путешествии тоже не вспоминают, а ведь могли бы: Волошин — прекрасный рассказчик. Все прочие странствия остались в стихах, акварелях, прозе. Это же — гипотетическое — бесследное! Мыслимо ли такое для Волошина? И потом: представьте, каким неизгладимым, повелительным событием явилось бы для молодого человека — любого человека, не обязательно поэта — путешествие в Африку. Макс просто должен был кричать о нем и… молчал. Молчит весь его архив, кстати, на редкость хорошо сохранившийся, — с 1894 по 1932 год. Утверждаю: Волошин в Египте не был!

— Но как же…

— (улыбаясь уже) Очевидно, апокриф, одна из бесчисленных мистификаций Макса. На мистификации был— мастер… И все-таки «египетская легенда» существует до сих пор — подробно разработанная, красочная. Волошинское авторство несомненно, его не скроешь. Отсюда — и живучесть мифа…

Бюст Таиах — первое, что видит гость, входя в мастерскую поэта. Огромный лик, вмурованный в стену, простое и милое алебастровое женское лицо с блуждающей улыбкой. Бюст — стало ясно уже — не знак странствия: не из Египта привезен он — из Европы — Парижа или Берлина — в 1905 году. Гипсовая копия известнейшего скульптурного портрета: царица Тия, Тэйе, Таиах, дочь жреца, свекровь Нефертити, жена Аменхотепа III. Просто женщина, и в этом смысле — символ красоты. Взгляд из прошлого к нам, нынешним, и в этом смысле — символ неустанности Волошина, воплощение его исканий:

В напрасных поисках за ней

Я исследил земные тропы

От гималайских ступеней

До древних пристаней Европы.

Она забытый сон веков,

В ней несвершенные надежды.

Я шорох знал ее шагов

И шелест чувствовал одежды…

Но неизменна и не та,

Она сквозит за тканью зыбкой,

И тихо светятся уста

Неотвратимою улыбкой…

Акварели «Испания»…

Картины — сначала творения, потом уже память. Или сначала память о «свертках путей», потом — творения мастера. Не важно…

В маленькой картинной галерее на первом этаже — «нижней палубе» — Дома поэта около восьмидесяти работ. Большая часть — «музыкально-красочные композиции на тему киммерийского пейзажа». Несколько акварелей — особые: испанский цикл.

…Мозаика зеленовато-синих склонов, спускающихся к извилистой реке… Легкий средневековый замок, зажатый крепостной стеной… Настолько легкий, что если бы не цеплялся контрфорсами за скалы — улетел бы ввысь, к бесконечно далекому небу…

Или: красноватые камни, рыжие холмы… На одинокой вершине спит средневековый городок… Спит — буквально, потому что свернулся змеиной спиралью — в удобной позе… Значит, спит — вечно…

Почему в ряду земных вещей — картины, создания по сути своей бестелесные?

Тайна временного провала — еще один путь к решению загадки. Путешествия беспокойно настигали Волошина. Через год, два, через десятилетия, и только тогда они становились— ретроспективно — странствиями. Может быть, так?

Впечатления и воплощения догоняли друг друга, играли — во времени — в странную чехарду и наконец сливались воедино, становились неотвязными, от них необходимо было избавиться (поэту и художнику, не человеку!), тогда появлялись «странные» совпадения.

Подпись под акварелью (не испанской, другой):

Свернувшись змием, время спало

Во тьме невидимых пространств…

Из статьи о Майорке (к живописным работам отношения не имеющей):

«На одной скале, отделенной от земли пропастью, через которую была перекинута арка каменного моста, стояла небольшая круглая часовня. Кругом ее шла небольшая площадка, обнесенная балюстрадой. Все это, казалось, висело в воздухе».

И то и другое должно быть под испанскими акварелями и — существует отдельно. А собирательный, пунктирный образ Испании — волошинский — зримо ясен. Образ, протянувшийся через жизнь…

Откуда все-таки восемнадцатилетняя пропасть? Мы долго не находили ответа на этот вопрос, пока не обнаружили у Эренбурга: «Окрестности Коктебеля красивы трудной для человека красотой; они сродни Арагону или Старой Кастилии — то лиловатые, то рыжие склоны гор, ни дома, ни дерева, макет жесткого мира, некогда вдохновлявшего Эль Греко».

И в другой книге: «Он (Коктебель) напоминает окрестности Сиены, места, в которых Данте предчувствовал ад…»

Все постепенно становилось на свои места. Коктебель был для Волошина Испанией, Испания — может быть — Коктебелем. Перемешивалось не только время, но и пространство. Из смешения рождалась суть странствий…

Пустыня тоже не раз догоняла странника. Догоняла в Париже, пугая четкостью вставшего перед глазами пейзажа:

И тени мертвых городов

Уныло бродят по равнине

Неостывающих песков,

Как вечный бред больной Пустыни…

Вся степь горит — и здесь, и там

Полна огня, полна движений,

И фиолетовые тени

Текут по огненным полям…

Догоняла в Крыму и, выждав два десятилетия, сладко ранила:

Как незапамятно и строго

Звучали из глубин веков —

Глухой пастуший голос рога

И звон верблюжьих бубенцов.

Когда, овеянный туманом,

Сквозь сон миражей и песков

Я шел с ленивым караваном

К стене непобедимых льдов…

Дом Волошина бережно хранит вещи хозяина. Но некоторые все-таки исчезли. Нет описанных Цветаевой баскского ножа, бретонской чашки, связки фазаньих перьев (не ястребиной ли охоты память?). Они тоже могли бы поведать многое. Но — недосказанное восполняют поэтические образы, стихи, проза. (Можно и наоборот: вещи дополняют утвержденное печатным словом…)