Таково свойство монохрома. Глубина ощущений бездумного свободного пловца без нарратива приключений или соревнований.

Даша отломила ветку рябины с оранжевыми ягодами и прожевала одну. Холодная, свежая горечь растеклась по языку, и эта точка вкуса прервала на сегодня счастливый полет.

Ибо, опустив задранную к серому (исчерканному сепией) небу голову, Даша увидела сидящее на тропинке существо, забредшее совсем из другого сюжета. Склонив набок немного еврейскую голову с лохматыми ушами, на нее с легким беспокойством смотрел щенок длинношерстной таксы. Его (или ее, это было пока неясно) горячее тельце умещалось в двух ладонях. Существо отливало, разумеется, чермным и пахло, разумеется, щенком. Что, как известно, является лучшим, аппетитнейшим и самым многообещающим из осенних запахов. Ну, конечно, надо следить за зубами.

Сомнений в том, что Циля явилась подарком осеннего неба, конечно, не было. Если открыться навстречу воздушным потокам ноября и вслушаться в диктовку его запахов, — еще и не такое случается.

Почему Циля? А как еще-то? Такса — она обязательно или Циля, или Фаня. А если она — кобель… Хм… Это нам в голову как-то не приходило. Даша придирчиво рассмотрела дар небес со всех сторон и, вообразите, между задних лап обнаружила вполне отчетливые яички размером с кедровый орех каждое. И срочно перекрестила Цилю в Ноя. Потому что — ноябрь же месяц, о чем, собственно, и речь.

Маленький праведник потянулся к Даше и старательно облизал ей лицо.

Даша, хоть и молода была, прекрасно понимала, что некоторые вещи, да практически все, можно делать, только нарушая правила и даже законы. Потому что если по закону, то папаша должен был платить ее маме алименты аж до прошлого года включительно, когда Даше в октябре исполнилось восемнадцать. Он же не платил их никогда, и мама относилась к этому совершенно равнодушно, будто и не знала, что существует вообще такая стратегия и тактика человеческих отношений. Кстати, к ее беременности мама тоже не проявила особого интереса. Если честно, мама Даши Лариса Григорьевна состояла на учете в психдиспансере по случаю вялотекущей шизофрении и конкретно сейчас лежала в стационаре с осенним обострением. Районный врач Ревекка Захаровна в ответ на предостережения коллег относительно наследования психического заболевания по женской линии объявила, что все это ерунда на постном масле и гуляй девочка ногами. Фатализм.

Конечно, никто бы сроду не разрешил в пансионате, даже таком говененьком, никаких собак. Объяснения про дар небес тут явно не канали. В номере даже туалета не было. И Даша по-тихому, под курткой пронесла Ноя в корпус. Пристроила мальца на запасном байковом одеяльце, хранившемся в шкафу и внесенном в список казенного имущества, обязательно висящий в рамочке на стене любого советского общежития, — и побежала в столовку. Там (вернув нож) незаметно взяла тарелку с котлетой и какой-то неприятной кучкой, изображающей гарнир, и стакан с кефиром, прикрыла этот пир духа шарфом и прокралась в номер. Ной сладко спал, зарывшись в Дашину сумку, подальше от мокрого одеяльца. Впрочем, лучшей участи эта рвань и не заслуживала.

Ной комично, как все дети, зевнул, поужинал кефиром из пепельницы, понюхал котлету, взглянул на Дашу с укором и снова заснул, уткнувшись ей в шею. И так они, счастливые, проспали до утра. Причем под утро Даше приснилось, что она родила крошечную таксу, размером примерно с пальчиковую батарейку и совершенно плоскую. В ужасе она проснулась, однако Ной был в полном порядке, спал на спине, раскинув свои смехотворные лапы, и располагался при этом ровно посередине подушки.

Гуляла в то утро Даша, держа Ноя за пазухой теплой стеганой куртки. Пес таким образом сидел, в сущности, на ее животе, торчащем из основного тела Даши, как балкон, что было довольно удобно.

Будучи по природе охотником, Ной тихо скулил и рвался навстречу миру запахов и следов, но Даша уже тряслась над ним, как над своим будущим дитем, и с рук не спускала. Мало ли.

Стал накрапывать мелкий дождичек, Даша надвинула капюшон и медленно шагала, слизывая с губ капли. Хмурый моросящий день нес в себе такой покой, так уютно закукливал мир вместе с Дашей, что время растворилось в невесомой ткани осадков, и необходимость возвращения забылась.

А зря. Потому что за обедом объявили, что автобус в Москву отправится не в 18 часов, как было сказано в путевке, а в 15, в связи с плохой погодой и как бы вытекающим из этого повреждением местного теплоэлектрогенератора.

И когда Даша, вся свежая и холодная с маленьким персональным теплогенератором за пазухой, явилась в пансионат, — автобус ушел. Настолько незначительным фрагментом бытия являлась Даша со своим Ноем, что ее отсутствия никто вообще не заметил.

Из пансионата вела одна дорога без единого указателя. Даша шла по ней уже час, а дорога все никуда не упиралась, не примыкала к трассе и вообще не ветвилась. Словно больше никаких дорог не было в целом мире, а потому и указатели на ней были излишни. За все время по ней не проехало ни одно транспортное средство, даже велосипед. Даже лошадь, кляча какая-нибудь с телегой не прошлепала. Дождь усиливался и, что гораздо хуже, начинало смеркаться. Оглядевшись, Даша обнаружила, что мир утратил границы как физические, так и оптические, оттеночные. Земля и небо слились в серую влажную сферу, как бывает у моря в непогоду. И это воздушное море будто бы поднималось, заглатывая землю.

Даша остановилась у обочины и заплакала. И тогда маленький Ной высунул из ворота куртки свой длинный нос, тявкнул и снова облизал Даше нос и щеки.

Ровно в этот миг сквозь мерный, ватный шум дождя пробился другой звук: близкое, до озноба живое соло на ударных. Фламенко электрички.

Ной прожил беспримерную по долголетию жизнь. Даша уже превратилась в Дагмару, а ее сыну исполнилось двадцать пять, когда пес опрятно справил нужду среди созревшего шиповника в осеннем запущенном саду, где Икона стиля соорудила себе дом медового оттенка из дерева и желтого стекла, вернулся в свой ковчег, попросился на диван и, когда ему помогли вскарабкаться, уложил седую голову на лапы, улыбнулся и уснул навсегда.

Ни одна собачья болезнь не коснулась его за четверть века, и зубы оставались здоровыми, как и сердце. Дагмара долго не понимала, почему он умер. Пока сама не дожила до девяноста двух, и тема смерти перестала быть табуированной для нее и ее любовника, еще крепкого мужика в свои шестьдесят девять лет.

Жила себе женщина. Кем-то она там работала по медицинской части — в лаборатории, да. Это была неудача с точки зрения папы, который мог бы стать большим ученым, если бы его году в 39-м не вызвали прямо с заседания кафедры, где он только что выступил с блестящим докладом о радиоактивном облучении мух-дрозофил. В своем докладе папа ссылался на немецкие опыты профессора Тимофеева-Рессовского, с которым имел несчастье недолгое время состоять в переписке как со старшим коллегой. Переписка носила сугубо научный характер, да и пересохла давным-давно, когда папа был еще аспирантом, а Тимофеев-Рессовский нависал страшным глазом над микроскопическими мушками, неугомонно размножающимися под его гениальным приглядом. Еще коварная родина не подманивала Николая Владимировича в свои красноперые объятия, и только мухи складывали неисчислимые безмозглые головенки во имя теории наследственности. Однако после отказа Тимофеева в 37-м прервать опыты и срочно проследовать студеным маршрутом (который так и так от него не ушел), — о переписке вспомнили. Возле беспечного папы стали шиться какие-то чуть навязчивые, но в целом симпатичные и веселые люди, — ну и вот. Таисия, как ее там, Павловна… Петровна… короче, Брунгильда из приемной, губки бантиком, большие косы короной: тук-тук, очень извиняюсь, Димитрий Андреич, на секундочку… И все головы повернулись за ним, а профессор Вельтман вдруг закурил против всех правил.