Я вскочил с нар, прильнул к решетке. По коридору, залитому клубящимся дымом, бежали люди. Никто не смотрел в мою сторону. Паника — великий уравнитель.

И в этот момент, сквозь общий гам, грохот и треск, я услышал нечто совершенно отчётливое. Снаружи. С улицы, из-за тюремной стены, донёсся чей-то сиплый, отчаянный крик, врезавшийся в ночь:

— Хлеб! Хлеб!

Я невольно потянулся к карману, где лежал странный кусок. Сжал его изо всех сил, пытаясь разломить. Тесто было невероятно плотным, почти как глина. Я упёрся пальцами, скрутил. С хрустом, похожим на треск сухой ветки, буханка поддалась и разломилась пополам.

И внутри, в мякише, тускло блеснуло что-то металлическое.

Я выковырял это пальцами. На ладони лежал небольшой ключ. Только от моей ли камеры? Те ключи были массивными. А этот меньше, изящнее, вероятно, от какого-то служебного помещения или… от старого, менее надёжного замка. Или, все же…

Сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело. План, безумный и дерзкий, прояснился в голове мгновенно. Поджог — отвлекающий манёвр. Ключ в хлебе — билет на свободу. А крик «хлеб» — сигнал, что пора.

Я прильнул к окошку решетки ещё раз. Дым в коридоре стал ещё гуще, видимость — почти нулевой. Мелькнула чья-то фигура, закутанная в тряпку, и скрылась в дыму. Я вставил ключ в замочную скважину своей камеры. Металл вошёл туго. Я повернул. Раздался скрежет, щелчок — и тяжёлый засов отодвинулся.

Я медленно, чтобы не скрипнули петли, приоткрыл дверь. Коридор был похож на преисподнюю. Густой, едкий дым резал глаза и горло, сквозь него пробивались отсветы далёкого, яростного пламени. Слышались только крики из дальних корпусов и глухой гул пожара. Никто не смотрел в мою сторону.

Я вышел, прижимаясь к стене. План был прост: не бежать на волю через главный ход, где сейчас могла быть толпа и пожарные. Нужно было найти выход через хозяйственные помещения, может, через кухню, которая должна была быть где-то внизу. Я помнил примерную планировку из того, как меня вели.

Коридор оказался пуст. Я прокрался, как тень, стараясь не кашлять. Один поворот, другой. Впереди, в просвете дыма, мелькнула дверь, приоткрытая, ведущая вниз, по узкой чёрной лестнице. Кухня? Кладовая? Неважно. Это был путь.

Я уже было двинулся к ней, как вдруг из дыма прямо передо мной возникла фигура. Это был не надзиратель, а другой арестант, высокий, тощий, с безумными от страха глазами. Он увидел меня, увидел открытую дверь моей камеры позади, и в его взгляде вспыхнула дикая, животная надежда.

— Помоги! — только и смог вымолвить он.

Я уже было открыл рот, как он зашептал отчаянно, хватая меня за рукав:

— Не душегуб я! По пьянке угодил сюда! В кабаке связали! Завтра бы отпустили, сказали! Ослобони, барин! Плутаю. Помру тут. Помоги. Век благодарить буду!

Секунда. Одна единственная секунда на решение. Времени не было. Если он кинется к надзирателям, всё рухнет. Если пойдёт со мной — станет либо обузой, либо свидетелем.

— Беги за мной, — бросил я. — Отстанешь — сам виноват.

Он рванул следом с такой прытью, что я понял — не отстанет.

Чёрная лестница оказалась узкой, скользкой от пролитой воды. Внизу была дверь, обитая проржавевшим железом. Я рванул её — заперто. Сердце ухнуло в пятки. Мой спутник, не раздумывая, выбил её плечом, и мы вывалились наружу.

Холодный, ночной воздух ударил в лицо, смешиваясь с запахом гари. Мы оказались в узком проулке между тюремными службами и каменным забором. Впереди, на главной улице, бушевала толпа.

Картина была под стать всему этому безумному вечеру. Впрочем, привычного мне зрелища я не увидел: никаких сирен и автоцистерн. Пожарные — вольные или городские — суетились вокруг допотопной машины-заливки, которую тащили на себе запряжённые лошадьми. Медные каски тускло блестели в свете пламени, вырывавшегося из окон второго этажа. Крики «вей!», «тащи рукав!», «качай шибче!» смешивались с ржанием перепуганных лошадей и воем толпы зевак. Огромный, как слон, насос пыхтел, выбрасывая тонкую, жалкую струю воды на третий этаж, где уже вовсю полыхало. Люди метались, выносили какие-то узлы, кто-то плакал. Жандармы пытались оттеснить толпу, но безуспешно. Хаос был идеальным укрытием.

Я вжался в стену, пригибаясь, стараясь слиться с тенями. Мой случайный спутник, неловко перекрестившись на ближайший фонарь, рванул в толпу и тут же растворился в ней, как щепка в водовороте. Я остался один.

Двигаться нужно было быстро, но не привлекая внимания. Я пошёл вдоль стены, держась в тени, туда, где толпа редела. Казалось, каждый шаг отдаётся эхом в висках. В любой момент кто-то мог обернуться, узнать, закричать. Спину жгло от напряжения.

И тут, из самой гущи толпы, меня мягко, но властно взяли под локоть.

Я дёрнулся, рука уже сжалась в кулак, но взгляд наткнулся на спокойное, скуластое лицо.

Ли Вэй.

В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только холодная, сосредоточенная готовность. Он был одет в обычный, невзрачный армяк, какой носят городские извозчики, и на голове — картуз, низко надвинутый на глаза. И где успел такие вещи отхватить?

— Молчи, — сказал он тихо. — Иди за мной. Не оглядывайся.

Не отпуская моего локтя, он повёл меня, лавируя между людьми, как лодка между рифами. Мы обогнули группу пожарных, оравших на зевак, прошли мимо двух городовых, которые с разинутыми ртами пялились на огонь и не замечали ничего вокруг. Ли Вэй двигался с пугающей уверенностью, будто всю жизнь бродил по этим дворам и подворотням.

За углом, в тени огромного амбара, стояла простая крестьянская повозка, запряжённая одной, но крепкой лошадёнкой. В повозке, навалом, лежали какие-то мешки и рогожа, пахло сеном и конским потом.

— Лезь, — скомандовал Ли Вэй, откидывая край рогожи.

Я не стал спорить. Забрался внутрь, утопая в сене и мешках. Ли Вэй набросил рогожу сверху, скрыв меня полностью, и через секунду повозка дёрнулась и покатила по булыжной мостовой.

* * *

Повозка тряслась по булыжной мостовой, каждый стык камней отдавался болью в спине, но я не чувствовал ничего, кроме ледяного спокойствия, которое всегда приходит после того, как минуешь самую страшную опасность. Сено пахло прелью и лошадиным потом, рогожа колола шею, но это был запах свободы.

Минут через двадцать тряска прекратилась, повозка остановилась. Ли Вэй откинул рогожу, и я увидел над собой звёздное небо и тёмную гладь Амура. Мы были у реки, у самого спуска к воде, где в темноте угадывался силуэт небольшого парома и причаленных к нему лодок.

— Выходи, — коротко бросил Ли Вэй. — Быстро.

Я выбрался из повозки, разминая затекшие ноги. Тело ломило, в глазах щипало от дыма, но я был жив. У самой воды, в маленькой лодке, готовой к отплытию, сидел Михаил. Его бледное лицо с перевязанными очками было встревоженным, но при виде меня он облегчённо выдохнул.

— Слава Богу! — прошептал он, протягивая руку, чтобы помочь мне забраться в лодку. — Я уж думал…

— Потом, — оборвал я, опускаясь на скамью. — Отчаливай.

Ли Вэй ловко отвязал верёвку, оттолкнулся веслом от берега, и лодка бесшумно скользнула в темноту. Город, с его пожаром, суетой и тюремными стенами, начал медленно удаляться, превращаясь в россыпь тусклых огней на том берегу.

Какое-то время мы плыли в молчании, слушая лишь плеск воды о борта. Наконец, когда огни города стали совсем далёкими и маленькими, я повернулся к Ли Вэю.

— Рассказывай. Как вы это провернули?

Китаец, не прекращая грести, начал говорить.

— Когда ты ушел… я нехорошо чуял. Ждал час, два. Нету. Тогда я пошел к контора тот. Но там… пусто. Темно. Тогда я понял — обман.

— Я сразу заподозрил неладное, — подхватил Михаил, поправляя очки. — Я побежал к нотариусу, но было поздно. Швейцар сказал, что вас забрали жандармы.

— Я пошел за тобой, — продолжил Ли Вэй. — Видел, как ведут. Тюрьма. Большой дом, каменный. Караул. Я понял: своими руками не взять. Нужно думать.