Так, теперь, кажется, становится немного понятно. «По прошлой жизни» — это значит, когда у «старого» Громова был отчий дом и вот эта соседка Аграфена Петровна, явно любящая лезть не в свои дела.

— Каждый ошибается, — уклончиво ответил я, думая, как бы поскорее избавиться от этой особы.

Дама вдруг сухо рассмеялась.

— Каждый ошибается! Но не ценой же имения!

— Аграфена Петровна, я, признаться, сильно занят и мне пора…

— Вы даже говорить стали иначе. Изменились, — дама вдруг начала ко мне приглядываться, словно не узнавая. — Сильно изменились.

Она шагнула ближе ко мне. Я едва инстинктивно не отступил.

— Вы вообще какой-то другой, Громов, — прищурилась она. — Вроде и лицо то же, и голос ваш, а что-то… Не так.

— Постарел, — усмехнулся я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Болел. Годы, знаете ли.

Что будет, если она раскусит меня и поймем, что я — это не тот Громов? Поверят ли ей другие? Вполне, потому что и другие знакомые «старого» Громова могут дать те же показания, увидев явные изменения. И тогда… Что тогда? Думаю, самое безобидное — это именно лечебница. Кардинальное изменение личности, воспоминания из будущей жизни, переселение душ — это же все звучит как диагноз, который только электричеством и лечить с кровопусканием. Причем до скончания жизни.

— Годы? — Аграфена Петровна покачала головой. — Вы, батюшка, в тридцать восьмом году. Это какие годы? Вы и болеть-то толком не болели. Говорят, у вас лошадь копытом в грудь ударила — так вы назло всем через неделю в седло сели. А теперь — «болел». Смешно. Впрочем, вроде беда у вас с коленом была? Та же лошадь ударила.

Она перегнулась через забор, разглядывая двор.

— А где Авдотья? Жива?

— Жива, у печки, — кивнул я. — Хлопочет.

— Авдотья, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Помню, как вы её из своей деревни привезли. Матери вашей, покойницы, служанкой была. А вы её — в кухарки. Она тогда плакала. Горько. К матери, говорила, хочу. А вы сказали: «Молчи, дура, я теперь тебе хозяин».

Я похолодел.

Этого я не знал.

— Это было давно, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я был молод и глуп.

— Были, — она кивнула. — А теперь, значит, умный и добрый.

Она усмехнулась, и в усмешке просквозило что-то обидное, уничтожающее.

— Только вот, Громов… Почему раньше умным не были? Когда имение шло с молотка? Когда мать ваша в чахотке лежала, а вы в карты резались? Когда сестру вашу, Верочку, за первого встречного выдали, потому что приданого не было?

Я молчал. Потому что не знал ни про какую Верочку. Потому что правда настоящего Громова могла быть любой — и эта женщина сейчас выкладывала её как пасьянс.

— Не помните? — она подняла бровь. — Или не хотите помнить?

— Помню, — выдавил я. — И не горжусь.

— Не гордитесь, — эхом отозвалась Черепанова. — Это новость! Раньше вы бы так не сказали. Нет, в самом деле, что случилось? Вы больны? Вас словно подменили!

Она перекинула свёрток из-под мышки под другую руку. Вновь присмотрелась.

— Аграфена Петровна…

— Не надо, — она подняла руку, останавливая меня. — Объяснений не надо. Может, вы и вправду болели. Может, переболели чем-то, что человека меняет до основания. Может, смерть матери вас наконец проняла. Бог весть.

Она посмотрела мне прямо в глаза — долго, в упор, так, что захотелось отвернуться.

— Вы и пиджак носить стали иначе.

— Что? — вновь ее фраза выбила у меня почву из ног.

— Я говорю вы пиджак иначе носить стали, — сказала она. — Раньше левый борт всегда поверх правого застёгивали, как военные. А теперь — как все.

Я опустил взгляд. Врёт или нет — неважно. Если она заметила это — заметила и остальное.

— Наспех одевался, — первое, что пришло в голову ответил я.

— Угу, — покачала головой Аграфена Петровна.

Вот ведь навязчивая какая! Нужно как можно скорее ее проваживать.

— Аграфена Петровна, мне и в самом деле пора, спешу. Очень рад был вас повидать…

— Вы, часом, не двойник? Не подставной? А то у нас в купечестве всякое бывает.

Я почувствовал, как по спине бежит холодный пот.

— Что⁈ Двойник⁈ — я попытался сыграть удивление. Вышло так себе. — Вы верите в двойников, Александр Андреевич?

— У нас в Благовещенске, — сказала она, — по четвергам собираются образованные дамы. Одна дама, мадам Феншуй сеансы дает, спиритизма. Духи с ней говорят. И знаете, что они говорят?

— Что?

— Что у каждого человека есть двойник. Где-то в мире живёт тот, кто точь-в-точь как он.

Я чуть не поперхнулся. Спокойно. Она не знает. Она просто пересказывает слухи.

— Бред, — сказал я, пожав плечами.

— Может, и так, — она не отвела взгляда. — Но вы, Громов, на себя посмотрите. Вы и ходите иначе, и говорите иначе. И смотрите… не так. Я вас двадцать лет знаю. Двадцать лет, батюшка.

— Двадцать лет — большой срок, Аграфена Петровна, — я заложил руки за спину, чтобы она не видела, как дрожат пальцы. — Люди меняются.

— Меняются, — согласилась она. — Но не до такой же степени.

На мое счастье из избы раздался голос Авдотьи.

— Барин! Самовар вскипел!

— Аграфена Петровна, мне пора! — выдохнул я, и не успела дама опомниться, как я рванул в дом, крикнув напоследок: — Был рад вас видеть! Привет мужу!

— Я вдова! — возмущенно ответила та.

* * *

Я захлопнул калитку, прошёл в сени. Прислонился спиной к холодной бревенчатой стене и закрыл глаза. Руки всё ещё дрожали. Я посмотрел на них — чужие, крупные, на тыльной стороне левой кисти старый шрам.

Угораздило же…

«Впрочем, а что бы я выбрал, имей такой выбор? — вдруг подумал я. — Умереть окончательно, или переродиться сейчас? Уж лучше, что имею».

— Аграфена Петровна… — вслух произнес я, усмехнувшись.

Чуть не попался. Но плюс, хоть и совсем маленький, все же в произошедшем все же есть. Я осознал, что надо мной сейчас висит реальная угроза. И эту угрозу нужно как-то убирать. Если заметила изменения эта тетка, то заметят и другие. Будут всматриваться, выспрашивать. Каждое моё слово сравнивать с теми, что говорил прошлый Громов. Каждый жест сопоставлять.

И это сравнение будет явно не в мою пользу, потому что я не знаю, как он здоровался с прислугой, курил ли, какие имел привычки.

И каждое действие как минное поле. Я могу трижды быть прав, а на четвёртый раз оступиться на пустом месте. Сказать «извините» там, где Громов плюнул бы в лицо. Промолчать там, где он заорал бы в ответ. Усмехнуться не в ту сторону.

Я осмотрелся. Сени. Полумрак. На крюке висит старый полушубок, сильно побитый молью. На лавке коромысло. Под потолком связка сушёных трав. Всё здесь чужое. И я здесь чужой.

«Спрятаться бы, — подумал я. — Хоть в лес не беги!»

И словно услышав меня, Судьба вскоре преподнесла мне еще один сюрприз, научив в последствии одной важной вещи — тайга своих не выдает.

* * *

Эвенк вернулся через час. Трезвый и еще более хмурый.

Я сидел на ступеньках, все еще пытаясь переварить шок от воспоминаний и осознания, где нахожусь, когда скрипнула калитка. Я поднял голову, ожидая увидеть Авдотью.

Но нет. Это был Ванька. На этот раз, помимо похмелья, лицо выражало злость и обиду.

— Барин, — хрипло произнес он, без всяких поклонов. — Дай денег.

— Опять? Я же тебе уже давал, — ответил я, позавидовав такой наглости эвенка. — Ты только что ушел.

— Нету! — он с силой тряхнул головой, и черные волосы растрепались. — Обманули! Отобрали! Мишка обманул! Дай еще!

Я тяжело вздохнул. Картина прояснялась. Типичная история. Ему, пьяному и не от мира сего, просто не дали дойти до кабака. Обнюхали, как шакалы, и отняли монету.

— И те деньги, что я дам, ты опять потеряешь, — констатировал я. — Или у тебя снова отнимут. Иди лучше проспись, или рассолу выпей.

Он помолчал, сжимая и разжимая кулаки, будто обдумывая, как быть дальше. Идти спать он явно не хотел. Потом его скуластое лицо вдруг исказилось какой-то хитрой, отчаянной гримасой.