— Это музыка безнадежности, — ответил демон, и в его голосе послышалось что-то похожее на отеческую гордость. — Самый чистый звук в этом мире. Когда человек осознает, что даже бог, к которому он взывает, молчит, — в этот момент кровь становится по-настоящему концентрированной.

Алиса вдруг замерла. Она вспомнила о матери, оставленной в парке. В её сознании возник образ Марины — изломанной, слабой, но всё ещё живой. Всплеск этого воспоминания вызвал у девочки не любовь, а раздражение, похожее на то, как чувствует охотник, оставивший недосмотренной добычу. Она представила, как Марина сейчас лежит на раскаленном гравии, и этот образ вызвал у неё почти физический приступ голода. Она хотела вернуться, но не чтобы спасти, а чтобы завершить этот изысканный эксперимент.

— Мы возвращаемся, — внезапно объявила Алиса, отпуская измученную женщину, которая уже не пыталась кричать, лишь судорожно хватала ртом воздух.

Продавец мороженого слегка приподнял бровь, но в его глазах зажглись искры одобрения. Он ценил эту внезапную смена настроения: переход от сытого любопытства к расчетливому желанию доделать начатое. Он не стал спорить, лишь жестом указал направление. Их путь назад через город напоминал прогулку по выпотрошенному зверю. Улицы, еще утром бывшие arteries городского движения, теперь были завалены телами и разбитым стеклом. Алиса шла уверенно, ее походка стала более тяжелой, властной. Она больше не прятала взгляд; она смотрела на выживших, забившихся в подвалы и ниши, как на консервы, которые можно будет открыть позже.

Когда они подошли к кованым воротам парка, солнце уже почти скрылось, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. Внутри парка воцарилась странная, гнетущая тишина. Стая детей, которая ждала своих приказов, замерла в тени раскидистых дубов, превратившись в группу неподвижных, бледных силуэтов. Мальчик в желтой кепке сделал шаг вперед, его лицо было измазано чем-то темным, а взгляд выражал абсолютную преданность. Он чувствовал возвращение своей королевы по запаху — запаху смерти и холодного триумфа.

Марина всё еще была там. Она лежала в той же позе, но ее дыхание стало поверхностным, почти незаметным. Она не слышала приближения Алисы, погруженная в лихорадочный полусон, где ей казалось, что она снова в детской комнате, и ее дочь просто играет в прятки. Но реальность вернулась вместе с резким, ледяным прикосновением маленькой ручки к ее щеке. Марина открыла глаза и увидела над собой лицо Алисы. Девочка выглядела почти безупречно, если не считать багровых разводов на платье и пугающей пустоты в глазах.

— Ты так долго спала, мамочка, — прошептала Алиса, и в её голосе сквозила почти нежная забота, которая в данных обстоятельствах ужасала сильнее любого крика. — Я заскучала. Мне стало интересно, осталась ли в тебе еще хоть капля той сладости, которую я помню.

Марина попыталась отпрянуть, но её тело давно превратилось в бесполезный груз. Она чувствовала, как вокруг них смыкается кольцо из детей — тех самых маленьких хищников, которые ждали сигнала. Мальчик в желтой кепке стоял совсем рядом, его дыхание было тяжелым и свистящим. Он смотрел на Марину не с ненавистью, а с голодным предвкушением, как смотрят на большой праздничный торт, который наконец-то разрешили попробовать.

Алиса медленно провела пальцем по шее матери, оставляя за собой тонкую алую полосу. Она не спешила убивать. Она хотела прочувствовать этот момент: осознание Мариной того, что её дочь вернулась не для спасения, а для того, чтобы стать финальным аккордом в этой кровавой симфонии. Продавец мороженого стоял чуть поодаль, его белая фигура в сумерках казалась призрачной. Он молча наблюдал, оценивая, насколько глубоко Алиса усвоила его уроки о психологии страха.

— Смотри, мамочка, — Алиса обвела рукой стаю детей. — Видишь, как они меня слушаются? Теперь я решаю, кто будет жить, а кто станет просто... напитком. Ты ведь всегда говорила, что я должна быть лидером, что мне нужно быть сильной. Я просто последовала твоему совету.

Марина попыталась что-то ответить, но из горла вырвался лишь сухой, надломленный всхлип. Она смотрела на свою дочь и больше не видела в ней ребенка — перед ней стояло совершенное, концентрированное зло, облеченное в плоть семилетней девочки. Алиса вдруг перевела взгляд на мальчика в желтой кепке. Тот замер, едва дыша, готовый к любой команде. В этом взгляде не было ни капли привязанности, только расчет.

— Ты хочешь её, правда? — почти ласково спросила Алиса, обращаясь к мальчику. — Ты весь день ждал, когда я позволю тебе коснуться её.

Мальчик в кепке жадно закивал, его маленькие зубы обнажились в оскале. Остальные дети в стае начали тихонько переступать с ноги на ногу, их общие, синхронные вздохи создавали жуткий ритм. Алиса медленно убрала руку с шеи матери, и на мгновение Марине показалось, что наступит передышка. Но эта пауза была лишь частью игры. Алиса хотела, чтобы мать почувствовала этот короткий миг ложной надежды, прежде чем окончательно ее раздавить.

— Но она принадлежит мне, — добавила девочка, и её голос внезапно стал ледяным. — А значит, я решу, какая часть тебя достанется им.

Алиса не стала отдавать мать на растерзание сразу. Вместо этого она медленно, почти ритуально, начала отдавать приказы стае, превращая пространство вокруг Марины в своего рода живой алтарь из плоти и костей. Она заставила детей выстроиться в плотный круг, касаясь друг друга плечами, создавая непроницаемую стену из маленьких тел. Теперь Марина видела только десятки пар глаз — голодных, лишенных искры человечности, но полных абсолютного подчинения воле семилетней девочки.

— Сначала ноги, — скомандовала Алиса, и её голос, теперь глубокий и властный, эхом разнесся по затихшему парку. — Только по чуть-чуть. Чтобы она не могла убежать, даже если очень захочет.

Мальчик в желтой кепке, не дожидаясь повторного сигнала, с животной быстротой впился в лодыжку Марины. Женщина вскрикнула, и этот звук, резкий и надрывный, вызвал у стаи волну экстатического возбуждения. Дети начали тихонько перешептываться, передавая друг другу восторг от того, как сладко звучит эта боль. Алиса наблюдала за этим с легкой, почти скучающей улыбкой. Она чувствовала, как в её жилах пульсирует концентрат демона, требуя не просто крови, а абсолютного господства над каждой секундой чужих страданий.

Продавец мороженого сделал шаг вперед, его белые туфли теперь были забрызганы темным, почти черным в сумерках соком. Он положил свою холодную руку на плечо Алисы, и девочка инстинктивно прильнула к нему, как к единственному союзнику в этом мире.

— Ты чувствуешь это, Алиса? — прошептал демон, и его голос теперь звучал не как голос человека, а как скрежет металла по стеклу. — Этот момент, когда жертва перестает бороться и начинает просто ждать конца. Это самая чистая форма подчинения.

Алиса прикрыла глаза, наслаждаясь вибрациями воздуха. Она чувствовала, как Марина под ней медленно угасает, превращаясь из личности в набор рефлексов и болевых импульсов. Дети в кольце действовали с пугающей методичностью: они не рвали плоть хаотично, а словно вырезали из тела матери сложный узор, строго следуя молчаливым указаниям своей маленькой королевы. Каждый новый надрез сопровождался коротким, синхронным всхлипом восторга от стаи.