К обеду давление стало невыносимым. Керамика, под воздействием тепла тела, начала казаться раскаленной. Марина ощущала, как предмет медленно соскальзывает вниз, угрожая выпасть в любой момент. Она зашла в туалет, прислонилась лбом к кафельной стене и закрыла глаза. В этой тишине она осознала, что Тихонов добился своего: он стер грань между её профессиональной ролью воспитателя и её ролью сексуального раба. Она больше не была Мариной Сергеевной; она была сосудом для чужих фантазий, и этот сосуд сейчас был заполнен тяжелой, бесполезной керамикой.
После обеда, когда дети вползли в глубокий сон, Марина лежала на своем маленьком диванчике в комнате отдыха, но сон был для неё недоступен. Керамическое яйцо, которое она носила в себе всё утро, теперь казалось ей живым существом, вцепившимся в её внутренности. Каждый вдох отзывался тупой болью внизу живота. Она вспомнила съемки в фильме «Глубина погружения», где ей вводили массивные силиконовые пробки, и она должна была имитировать обычную жизнь, расхаживая по комнате. Тогда её единственной целью было не дать объекту выпасть до команды «Снято!». Сейчас же её «режиссером» был Тихонов, и его требования были куда более извращенными: он хотел, чтобы она чувствовала своё унижение каждую секунду своего педагогического труда.
Тихий стук в дверь заставил её вздрогнуть. В проеме показался лейтенант. Он не зашел в комнату полностью, лишь облокотился о косяк, смерив её оценивающим взглядом. В его глазах читалось торжество — он видел, как она бледна, как тяжело она дышит, как её тело всё еще пребывает в состоянии напряжения.
— Как ощущения, Мальвина? — вкрадчиво спросил он. — Чувствуешь, как оно там давит? Представляю, как тебе было «весело» читать детям сказки, зная, что внутри тебя прячется этот кусок глины.
Марина хотела ответить, что ненавидит его, что она больше не Мальвина, но голос пропал. Она чувствовала себя выпотрошенной. Тихонов медленно подошел к ней и, не говоря ни слова, положил руку ей на живот, прямо туда, где под слоями одежды скрывался инородный предмет. Его ладонь была тяжелой и властной. Он слегка надавил, заставляя керамику сместиться, и Марина невольно выгнулась, издав короткий, сдавленный всхлип.
— Тише, Мальвина, не распугай детей, — насмешливо прошептал Тихонов, и в его голосе послышалось удовлетворение от осознания своей абсолютной власти.
Он резко дернул её за руку, заставляя подняться с диванчика. Марина пошатнулась, и керамическое яйцо, которое до этого момента казалось неподвижной глыбой, вдруг опасно сдвинулось, вызывая резкую, режущую вспышку боли. Она вспомнила съемки в «Лабиринте страсти», где ей вставляли инородные предметы разной формы, и режиссер заставлял её танцевать, чтобы те постоянно перемещались внутри, раздражая нервные окончания. Тогда она думала, что эта способность переносить дискомфорт делает её сильной. Теперь она понимала, что эта выносливость стала её ловушкой: она могла терпеть почти всё, а значит, Тихонов мог требовать от неё всё больше и больше.
Лейтенант подтолкнул её в сторону раздевалки, где стены всё ещё хранили запах её собственного отчаяния. Он не стал тратить время на прелюдии. Грубо развернув её спиной к себе, он прижал её лицом к холодному металлу шкафчика. Марина почувствовала, как керамика наконец покинула её тело, с глухим стуком упав на линолеум. Ощущение пустоты было почти таким же пугающим, как и ощущение наполненности; она чувствовала себя выпотрошенной, лишенной даже той призрачной защиты, которую давал инородный предмет.
— Теперь перейдем к десерту, — произнес Тихонов. Он достал из кармана что-то длинное и гибкое — какой-то провод или кабель, который он нашел в техническом отделе сада.
Марина почувствовала, как холодный пластик кабеля коснулся её бедра. В этот момент её сознание, словно старая кинолента, перематывая кадры, выбросило её в воспоминания о фильме «Технический контроль». Там её привязывали к операторскому столу, и в неё вводили провода, датчики и стеклянные трубки, создавая иллюзию кибернетического интерфейса. Тогда это казалось ей забавным экспериментом, игрой в футуризм, но сейчас, в стерильной тишине детского сада, этот кабель выглядел как орудие пытки. Она вспомнила, как режиссер заставлял её сжимать мышцы вокруг этих инородных тел, чтобы они не выскользнули, пока оператор снимал её лицо крупным планом — смесью истинного ужаса и принужденного экстаза.
Тихонов не стал ждать её согласия. Он с силой ввел гибкий провод внутрь, используя его как импровизированный фаллос. Из-за отсутствия смазки пластик с натяжением скользил по слизистой, вызывая жгучее чувство трения. Марина закусила губу, чтобы не закричать, но лейтенант грубо схватил её за подбородок, заставляя смотреть в зеркало. Он хотел, чтобы она видела свое отражение: растрепанная, с заплаканными глазами женщина, которая в этот момент была лишь инструментом для его извращенной фантазии.
— Смотри, Мальвина, смотри, как ты сейчас выглядишь, — прошипел он, совершая резкое, рваное движение кабелем. — Ты ведь помнишь, как в «Техконтроле» ты умоляла о добавке? Давай, покажи мне ту самую гримасу. Ту, за которую тебе платили тысячи долларов.
Марина закрыла глаза, и в её голове снова зазвучал голос режиссера: «Больше страсти! Ты не человек, ты — машина для удовольствия!». Она почувствовала, как внутри неё что-то окончательно надломилось. Она перестала бороться. Вместо этого она начала использовать свою профессиональную выучку: она выгнула спину, прижимаясь ягодицами к его бедру, и издала тот самый, глубокий, гортанный стон, который когда-то принес ей славу в индустрии хардкора. Это был звук абсолютного подчинения, имитация блаженства, за которой скрывалась черная дыра отчаяния.
Тихонов, услышав этот выверенный, профессиональный стон, на мгновение замер, а затем с утроенной силой вбил кабель в неё. Он не искал близости или тепла; он искал подтверждения того, что она всё ещё та самая Мальвина, чей предел растяжимости был легендой в узких кругах любителей жести. Марина чувствовала, как пластик кабеля, имевший ребристую структуру, скребет её изнутри, вызывая вспышки острой боли, которые она привычно конвертировала в имитацию экстаза. В её сознании всплыли кадры из фильма «Промышленный рай», где её заставляли взаимодействовать с грубыми металлическими деталями станков. Тогда она научилась «выключать» мозг, превращая своё тело в послушную резину, способную принять любой объект. Теперь она снова активировала этот механизм, позволяя своей личности окончательно раствориться в этой роли.
Когда Тихонов, тяжело дыша, наконец отстранился, он не стал помогать ей привести себя в порядок. Он просто отшвырнул кабель в сторону, и тот с сухим стуком упал на пол рядом с керамическим яйцом. Марина осталась стоять, прислонившись лбом к холодному металлу шкафчика, чувствуя, как из неё вытекает всё человеческое. Она ощущала себя не женщиной, а изношенным оборудованием, которое использовали по назначению и снова забросили в угол. В этой тишине раздевалки она вдруг услышала какой-то шорох.
Повернув голову, она увидела, что дверь в раздевалку была приоткрыта всего на пару сантиметров. В этой узкой щели, как в объективе камеры, снова виднелся застывший взгляд Коли. Мальчик не ушел. Он стоял там, наблюдая, как его нянечка, которую он еще утром видел за чтением сказок, медленно сползает по стенке, оставляя на линолеуме мокрые следы. В глазах ребенка не было больше детского любопытства — только глубокое, почти взрослое отвращение. Марина поняла, что теперь этот ребенок стал её личным оператором, который снимает самую постыдную ленту в её жизни, только без возможности смонтировать или вырезать неудачные дубли.
