— Хорошая работа, Мальвина, — бросил Тихонов, застегивая ремень. Его голос снова стал будничным, почти вежливым, что пугало её больше всего. — Завтра жду тебя здесь в то же время. Подумай над тем, что мы будем использовать в следующий раз. Мне хочется чего-то более... увесистого.
Он вышел, не оборачиваясь, оставив после себя запах дешевого табака и холод. Марина медленно поднялась, чувствуя, как ноги подкашиваются. Она подошла к зеркалу и увидела женщину с размазанной тушью и пустыми глазами. В этот момент она осознала, что её жизнь окончательно разделилась на две части: одну она прожила десять лет назад под вспышками софитов, а вторую — сейчас, в тени детского сада. Но самое страшное было в том, что эти две части наконец-то слились в одну бесконечную линию унижения.
Она начала собирать разбросанные по полу стержни от фломастеров и обломки трубочек. Её пальцы дрожали, когда она складывала этот «реквизит» обратно в коробку для творчества. В какой-то момент ей показалось, что из-за приоткрытой двери в коридоре на неё кто-то смотрит. Она замерла, сердце забилось в горле. Это мог быть Коля, который снова забыл что-то в группе, или зазевавшийся родитель. Она почувствовала внезапный приступ паники: ей хотелось закричать, чтобы её заметили, чтобы кто-то помог ей выбраться из этого кошмара, но в то же время она хотела исчезнуть, раствориться в стенах «Звёздочки», чтобы больше никогда не быть увиденной.
Марина замерла, не смея обернуться. Тишина коридора казалась плотной, почти осязаемой, и в этой тишине любой шорох звучал как приговор. Она медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри всё еще пульсирует фантомная боль от стержней, а по бедрам стекает липкая смесь из слез и остатков того, что Тихонов оставил в ней. Взгляд её упал на зеркало: из него на неё смотрела не педагог-наставник, а изломанная женщина, чья кожа всё еще хранила память о каждом грубом движении лейтенанта.
— Марина Сергеевна? — раздался тонкий, неуверенный голос Коли.
Она вздрогнула всем телом. Мальчик стоял в дверном проеме, сжимая в руке забытую игрушку — маленького пластикового динозавра. Его глаза, огромные и слишком проницательные для пятилетнего ребенка, смотрели не на её лицо, а на разбросанные по полу обломки пластиковых трубочек и стержней, которые она не успела полностью собрать. Коля не спрашивал, что произошло, но в его взгляде читалось какое-то новое, взрослое понимание брезгливости. Он видел её не как добрую нянечку, а как нечто испорченное, грязное, что-то, что вызывает одновременно страх и любопытство.
В этот момент Марина почувствовала, как в её сознании снова всплыл кадр из «Грязных игр» — фильма, где её заставляли играть роль «запретной женщины» на глазах у случайных прохожих. Тогда она думала, что этот сценарий — лишь игра, способ заработать деньги, но сейчас, глядя на Колю, она поняла, что её жизнь превратилась в один бесконечный фильм без возможности выйти из кадра. Она была снова той самой Мальвиной, только теперь её зрителем был ребенок, чьего доверие она предала, даже не имея выбора.
— Коленька, милый, ты почему еще здесь? — её голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. Она попыталась улыбнуться, но губы дрожали, а в уголках глаз закипали новые слезы.
Коля не ответил. Он продолжал смотреть на неё, и в этом взгляде не было детского любопытства — только холодное, почти инстинктивное отторжение. Он медленно перевёл взор с пола на её лицо, и Марина увидела, как мальчик поморщился, словно почувствовал какой-то неприятный запах или увидел нечто физически отталкивающее. Он молча развернулся и пошёл по коридору, волоча динозавра по линолеуму. Звук пластика, скребущего по полу, напомнил ей о том, как в одном из её самых жестких фильмов — «Индустриальный затор» — её заставляли лежать на бетонном полу, пока в неё вводили массивные металлические трубки, которые скрежетали по костям. Тогда она думала, что это дно, но сейчас она осознала, что дно — это когда пятилетний ребенок смотрит на тебя с брезгливостью, которую обычно приберегают для помойных баков.
Часть 3
Вечером того же дня Марина сидела в своей квартире, обхватив себя руками. Она не зажигала свет. В темноте её мысли снова вернулись к тем временам, когда она была королевой низкобюджетного хардкора. Она вспомнила съемки в «Обители греха», где её тело было лишь инструментом для экспериментов с объемом: ей вводили в себя всё, что могло поместиться, от стеклянных колб до кожаных ремней, затягивая их до предела. Тогда она верила, что её тело — это всего лишь машина, которая может выдержать любой износ. Но теперь, когда Тихонов вернул её в это состояние, она почувствовала, что машина сломана. Она больше не могла отделять разум от таза; каждое движение лейтенанта в раздевалке пробивало брешь в её защитной мембране, впуская в неё всю ту грязь, которую она пыталась оставить в прошлом.
Внезапно экран её телефона вспыхнул. Сообщение от Тихонова. «Завтра принеси с собой что-нибудь из керамики или стекла. Что-то гладкое и тяжелое. Посмотрим, сможешь ли ты удержать это в себе весь день, пока ведешь детей на прогулку». Марина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Это было уже не просто шантажом, это был полноценный сценарий новой порнографической ленты, где декорациями служил детский сад, а главным режиссером стал полицейский с садистскими наклонностями.
Она вспомнила фильм «Стеклянный плен», где её заставляли носить внутри массивный стеклянный цилиндр в течение нескольких часов, имитируя обычную прогулку по городу. Тогда она чувствовала, как стекло холодит её изнутри, создавая ощущение постоянного, невидимого давления, которое любой неверный шаг превращало в риск разрыва. Она помнила тот ужас, когда цилиндр начал выскальзывать, и ей приходилось идти неестественной, раздвинутой походкой, чтобы удержать его внутри. Теперь Тихонов требовал повторения этого опыта в реальности, превращая её рабочий день в извращенный перформанс.
Марина провела всю ночь, глядя в потолок. Она понимала, что отказ теперь невозможен: Тихонов слишком глубоко залез в её плоть и её жизнь, чтобы просто уйти. Утром она зашла в хозяйственный магазин, стараясь не привлекать внимания. Её взгляд метался по полкам, пока не остановился на небольшой керамической вазочке в форме яйца — гладкой, тяжелой и пугающе холодной. Покупая её, она чувствовала, как затылком ощущает взгляд каждого прохожего, словно на её лбу была написана надпись «Мальвина».
Когда она вошла в группу, дети с радостным криком облепили её, требуя внимания. Марина механически улыбалась, помогая Коле застегнуть куртку, но её руки дрожали. Она чувствовала, как внутри неё, в самом центре её существа, затаился этот чужеродный предмет. Керамика была тяжелее любого пластика; она давила на стенки влагалища, создавая ощущение распирающего, тупого кома. Каждый шаг, каждое приседание, чтобы завязать шнурок ребенку, превращали её жизнь в пытку. Керамика смещалась, царапая слизистую, и Марина едва сдерживала стон, превращая его в притворное смешанное с кашлем «ой».
Во время прогулки в садике она шла последней, прихрамывая. В памяти вспыхнули кадры из «Стеклянного плена», когда она, задыхаясь, пыталась сохранить лицо, пока внутри неё пульсировал холодный цилиндр. Тогда это была игра на камеру, но сейчас она видела, как Коля оборачивается и смотрит на её странную, раздвинутую походку. В его маленьком мозгу пазл складывался: он помнил раздевалку, помнил звуки, а теперь видел, как его нянечка едва держится на ногах от какой-то невидимой, грязной тяжести. Марина чувствовала себя прозрачной, обнаженной перед всеми, даже в плотной зимней одежде.
