— Начинай кричать, Мальвина. Как в фильме, — прорычал он, расстегивая ремень. — Я помню, как ты умела имитировать экстаз, когда тебе в рот засовывали колбасу. Сейчас мы попробуем что-то поинтереснее.
Марина зажмурилась, и вспышка воспоминаний обрушилась на неё с новой силой. Она снова почувствовала тот специфический запах студийного пластика и холодного металла, который сопровождал её на съемках «Белоснежки». Тогда, девять лет назад, она remember, как задыхалась, когда режиссер требовал, чтобы она не выплевывала стеклянную бутылку, пока не закончит сцену. Она помнила, как её тело ныло от перенапряжения, когда в неё вводили резиновые фаллоимитаторы, которые были слишком велики для неё, но идеально смотрелись в кадре. Теперь всё повторялось, но без прикрытия профессионального грима и гонораров.
Тихонов действовал с жестокой методичностью. Он не просто хотел её тела, он хотел уничтожить её нынешнюю личность, стерев образ доброй воспитательницы и вернув её в состояние объекта. Он грубо раздвинул её ноги, и Марина почувствовала, как холодный металл столовой ложки, которую он успел прихватить из обеденного блока, коснулся её плоти. С резким, властным толчком он ввел предмет ей во влагалище, заставив её вскрикнуть от неожиданного, острого ощущения. Это было похоже на те старые съемки, где инородные вещи становились частью сценария, но сейчас это ощущалось как надругательство над её новой, чистой жизнью.
— Давай, Мальвина, не молчи! — прорычал он, переходя к более грубым действиям. — Покажи мне ту самую страсть, за которую тебе платили тысячи!
Он начал использовать всё, что оказалось под рукой. Один из крупных деталей конструктора LEGO, твердый и ребристый, был с силой втиснут в неё вслед за ложкой. Марина всхлипнула, её тело сотрясала мелкая дрожь. Она чувствовала, как пластик растягивает её изнутри, вызывая знакомое, болезненное чувство распирания, которое когда-то стало её профессиональным стандартом. Тихонов, возбужденный её беспомощностью, вошел в неё своим членом, вбивая пластиковую детальку еще глубже. Его движения были рваными, неистовыми, он буквально вколачивал её в стол, заставляя игрушки вокруг них разлетаться в разные стороны.
— Громче! — рявкнул Тихонов, сжимая её бедра так сильно, что завтра на этом месте наверняка останутся синяки. — Кричи так, как ты кричала в «Белоснежке», когда в тебя всаживали всё подряд! Я хочу слышать этот твой фальшивый оргазм, Мальвина!
Марина задыхась, всхлипывала, уткнувшись лицом в пластиковую поверхность стола. Её сознание начало расслоиться: в одном слое она была воспитательницей в «Звёздочке», которую любят дети, а в другом — той самой сломленной девушкой с видеокассет, чьё тело было общедоступным полигоном для экспериментов. Она вспомнила, как в одном из своих самых жестких фильмов её заставили принять в себя сразу три стеклянных цилиндра; тогда она плакала из-за боли, но камера зафиксировала это как «высокое наслаждение», и режиссер был в восторге. Сейчас, чувствуя, как ребристый пластик конструктора и холодный металл ложки перемешиваются внутри неё, Марина ощутила пугающее дежавю. Она начала стонать, подстраиваясь под ритм его толчков, потому что знала: чем больше она будет соответствовать его ожиданиям, тем быстрее этот кошмар закончится.
Тихонов, окончательно раззадоренный её покорностью, вытащил одну из деталей конструктора и, не вынимая своего члена, начал с силой вбивать её обратно, используя её как поршень. Марина выгнулась дугой, издав резкий, надрывный крик, который эхом разнесся по пустой группе. В этот момент она почувствовала, как что-то изменилось в атмосфере комнаты. Тяжелое, пристальное внимание, которое она ощутила кожей, не принадлежало Тихонову.
Она медленно повернула голову и замерла. В углу комнаты, за стойкой с кубиками, стоял маленький Коля. Мальчик, которого родители почему-то не забрали вовремя, во все глаза смотрел на происходящее. Его лицо было выражением абсолютного, детского недоумения и ужаса. Он видел всё: и то, как его добрая Марина Сергеевна прижата к столу, и то, как этот страшный дядя в форме делает с ней что-то непонятное, и особенно то, как из тела воспитательницы в один момент вылетела и с глухим стуком упала на линолеум большая синяя деталь конструктора — та самая, из которой Коля строил замок всего пару часов назад.
Время словно застыло. Марина смотрела на Колю, и в её взгляде смешались первобытный ужас и глубокое, раздирающее сердце сокрушение. В этот миг она чувствовала себя абсолютно обнаженной — не физически, ведь Тихонов всё еще продолжал свои ритмичные, жестокие толчки, а морально. Весь её тщательно выстроенный фасад «доброй тети Марины» рассыпался, как карточный домик, оставив после себя лишь обломки её темного прошлого. Она видела, как мальчик перевел взгляд с синей детали конструктора на полу на её заплаканное лицо, и этот взгляд был страшнее любого разоблачения.
Тихонов, почувствовав присутствие ребенка, не остановился. Напротив, эта ситуация подействовала на него как мощный стимулятор. Он не почувствовал стыда или смущения; для него это стало новой гранью игры, дополнительным элементом унижения, который только подогрел его азарт. Он сильнее сжал её бедра, вжимаясь в неё с утробным рычанием.
— Смотри, Коля! Смотри, как твоя любимая воспитательница умеет играть! — прохрипел Тихонов, его голос стал еще более грубым. — Давай, Мальвина, не разочаровывай зрителя! Кричи! Кричи так, чтобы весь детский сад слышал, как ты этого хочешь!
Марина закрыла глаза, и её сознание снова унесло её в те душные павильоны десятилетней давности. Она вспомнила съемки одного из своих последних фильмов, где её заставили имитировать оргазм, пока в неё входили одновременно два фаллоимитатора и кто-то из операторов смеялся за кадром. Тогда она чувствовала себя просто куском мяса, выполняющим техническое задание. Сейчас же, чувствуя, как Тихонов вбивает её в стол, она осознала, что стала такой же. Только теперь зритель был не за экраном монитора, а в нескольких метрах от неё — маленький ребенок, чье представление о мире только формировалось.
Марина чувствовала, как внутри неё что-то окончательно обрывается. Это было не физическое ощущение, а какое-то ментальное крушение, когда последняя стена, отделявшая её нынешнюю жизнь от той, постыдной, рухнула с оглушительным грохотом. Она смотрела на Колю, и её сердце обливалось кровью: ребёнок видел не просто секс, он видел, как его авторитетный взрослый, его «добрая няня», превращается в податливую, стонущую массу под действием грубой силы. Марина вспомнила, как однажды на съёмках её заставили стоять на коленях перед целой группой мужчин, которые по очереди использовали её тело, обсуждая её внешность так, будто она была неодушевлённым предметом. Тогда она научилась отключать сознание, уходить в глубокий внутренний кокон, где не было ни боли, ни стыда, только холодный расчет времени до конца смены. Но сейчас этот механизм отказался работать.
— Пожалуйста... Евгений... прекратите... — прошептала она, но её голос был заглушен новым, резким толчком.
Тихонов, окончательно потерявший всякий контроль, схватил с соседней полки тяжёлую пластиковую игрушку-сортировщик. Он с каким-то животным остервенением прижал её к её бедру, а затем, не вынимая своего члена, попытался с силой втиснуть острый край игрушки в её влагалище. Марина вскрикнула — на этот раз не фальшиво, а от настоящей, обжигающей боли. Она вспомнила, как в фильме «Белоснежка и три гопника» один из актёров использовал стеклянную колбу, и как она чувствовала, что её плоть готова разорваться, но продолжала улыбаться в камеру, потому что режиссёр требовал «лицо блаженства». Сейчас же блаженства не было. Была только холодная, липкая реальность детского сада «Звёздочка», запах пластика и взгляд испуганного ребёнка.
