— Духа блаженной Ксении? — переспросил я.

— Да, так и написано, — вдова повернула книгу, чтобы я глазами прочитал. — Еще был где-то счет от краснодеревщика за изготовление «стола для верчения». Про это я и сама разговор помню. Константину Егорычу непременно хотелось пригласить к нам какого-то медиума аж из Петербурга, чтобы получить коммерческое преимущество. А тот капризным оказался и не соглашался приезжать, если его оборудованием не обеспечат. Так Константин Егорович тогда этот стол провел за счет лавки, тоже где-то должна быть запись, надо только дату вспомнить…

Вдова азартно листала книги и перебирала документы, раскрывая их на разных страницах.

— Вот, вот еще! — она постучала по строчке в разлинованной таблице. — Это претензия от пристава пристани, когда Кузнецов заказал холодный амбар вместо теплого. И там лопнули бутыли с деревянным маслом, и масло вылилось на тюки с ситцем, испортил весь груз. Судились мы еще тогда…

Вдова продолжала, количество опротестованных векселей, где Кузнецов выступал поручителей, непонятных записей, вроде «Выдано мальчику на извозчика 3 рубля, ибо оные утеряны им в снегу по дороге на пристань, а трактирщику заплачено 5 рублей за ожидание, пока мальчик снег рыл» в расходной книге, распоряжений, отпущенного под честное слово без записи данных, и прочего, прочего… Каждый из этих случаев не был ни криминалом, ни даже свидетельством о неблагонадежности. Но если все это предъявить вместе, то портрет Кузнецова складывался не очень привлекательный.

При желании даже можно было бы на основании всех найденных документов убедить суд не просто в некомпетентности и безалаберности, а в злостной некомпетентности, которая граничит с растратой и введением в заблуждение. А под такое даже имелась статья в уложении о наказаниях.

Но у меня такой цели не было.

Цель была другая. Как свидетель я дам показания насчет аптеки и двойного отпуска лекарств, насчет пономаря и позднего порядка, о чем есть запись в его шнуровой книге, насчет доктора… Но основным действующим лицом будет Прасковья Андреевна. И у нее должно быть на суде свое оружие. И Кузнецов мне буквально вложил его в руку.

— Вот это и будет основой вашего выступления на суде, — сказал я.

— Что? — встрепенулась вдова, понимая взгляд от своего рабочего стола. Она выглядела сейчас как будто помолодевшей. На щеках румянец, в глазах азартный огонь. Только не воспаленный, который я видел у Кузнецова, когда тот рассказывал про барыш, который получит с еще не срубленных дубов одного помещика. А боевой задор энтузиаста.

— Вот именно об этом вы и будете говорить в суде, — сказал я. — Как мне сейчас рассказываете, подтверждая каждое свое слово строчкой в книге, записью или бумагой.

— Но… но какое отношение это имеет к нашему делу? — спросила Прасковья Андреевна. — Это же все прошлые дела, Кузнецов просто отмахнется и скажет, чтобы не совала нос, куда не след.

— Прасковья Андреевна, судьи — это прежде всего живые и думающие люди, — сказал я. — И ваше выступление на суде — чем-то сродни театру. Мы с вами могли давить на то, что Иван Трофимович вас любил и заботился о своих детях. И вот тут, в папке, лежат все бумаги, подтверждающие это. Александр Сергеевич именно на них делал основную ставку. А можно показать судьям не только это. Можно показать, что распиской намерен воспользоваться человек необязательный. Который выписывал векселя каким-то проходимцам. Загубил певчих птиц. Склады перепутал. Вы судитесь не просто за деньги. Вы судитесь за коммерческое предприятие. Если оно процветает, то городу в казну падают жирные налоги. А как оно будет процветать, господин судья, если присудить его деревенскому дурачку, который спиритизм от коммерческого чутья отличить не может?

Тут вдова захихикала, как девчонка.

— Ой, простите, — она спешно прикрыла рот носовым платком. — Я… Кажется, я понимаю, о чем вы говорите. Но ведь… Но ведь нельзя сказать, что он совсем уж бестолочь. Иван Трофимович с ним долго бок о бок работали. И все эти истории… Ведь здесь и про Ивана Трофимовича можно найти некие… курьезы… Так что получается будто бы… несправедливо…

— Я хочу вам кое-что напомнить, что мы не занимаемся сейчас разбором, кто из двух компаньонов наделал больше глупостей, — сказал я. — У вас на кону сейчас стоит ваше будущее. И будущее ваших детей. И Кузнецову не пришло в голову, что оставить вас без крыши над головой будет несправедливо. Он не подумал даже, что росчерк на дарственной расписке его компаньон сделал в предсмертном помрачении рассудка. Заметьте, я сейчас даже не заикаюсь о том, что сама расписка могла быть поддельной, и Кузнецов с самого начала все распланировал. Потому что в этом случае он будет выглядеть не только законченным мерзавцем, но еще и мошенником. Вы защищаете свое имущество от рук проходимца, который уже спустил его за карточным столом. При этом сами, легко оперируя купеческими документами, предстанете гораздо лучшим кандидатом на ведение дел. Понимаете, о чем я говорю?

— Я… Да, я понимаю, — голос ее снова окреп. — Это как в купеческом деле, получается. Покупать нужно там, где выгода больше. Аркадий Ильич, вы все-таки удивительный юноша. Я вижу перед собой мальчика, почти ребенка, а говорите вы так мудро… Вы же будете все время в зале суда? Мне было бы спокойнее так…

— Да, конечно, — кивнул я. — Как свидетель, я буду обязан присутствовать в зале до завершения процесса. Смогу уйти только если судья меня удалит.

— Мне боязно, — вдова поежилась, натягивая на плечи шаль.

— Так и должно быть, — сказал я. — Но вы справитесь. Поверьте, история про канареек устроит настоящий фурор в зале суда.

— Вот, я еще кроме телеграммы нашла акт от железнодорожной компании, — улыбнулась Прасковья Андреевна. — Тут написано, что они замерзли насмерть, поэтому их скормили кошкам, чтобы добро зря не пропадало. Эту бумагу тоже приложить?

— Обязательно, — кивнул я. — Давайте теперь я вам объясню, как вести себя с уликами, которых изначально в деле не было…

Я подошел к конторе с черного входа и перемахнул через забор. У колонки стояли Федька и трое его парней. Они скучковались голова к голове и разглядывали что-то на земле между ними.

— Давай, толкай его!

— Нельзя толкать, он сам должен бежать!

— Так он не бежит! Может сдох?

— Ай, фу! Уберите его от меня!

Я подошел к ним и заглянул через плечо Федьки. На земле были начерчены три дорожки. И на одной из них метался таракан. Таракан на другой дорожке просто лежал и не шевелился, а третьего сейчас старательно пытался вытряхнуть из-под одежды Сенька.

— Вы что ли тараканьи бега собрались устроить? — спросил я.

— Ой, барин! — спохватился Федька. — Да не, мы это… Ну, просто…

— Ага, тараканьи бега, — кивнул Куница. — Мы вчерась в балагане видели. Там тот щеголь, таракан которого первым прибежал, такую деньгу загреб, аж завидки берут.

— Только тараканы наши отчего-то бегут куда попало! — пробурчал Сенька, вытряхнувший наконец таракана из своих штанов. — Наверное мы секрета какого-то не знаем. Дрессируют как-то они тараканов этих что ли…

— Тараканов не дрессируют в привычном смысле слова, — усмехнулся я. — Но их нужно к старту подготовить.

— Как⁈ — с жадным азартом уставились на меня пацаны.

— Тараканы боятся света, — хмыкнул я. — И нужно связать, например, яркий свет и хлопок в ладоши. Берешь таракана. Хлопаешь в ладоши, включаешь лампу. Таракан бежит. Потом снова хлопаешь в ладоши и включаешь лампу. И еще раз. И еще. Тридцать раз, сто раз. И когда на сто первый ты хлопнешь в ладоши, а свет не включится, таракан все равно побежит. Ясно?

— Ого, целая наука! — восхищенно раскрыл рот Федька. — А не сдохнет таракан-то, если столько бегать будет?

— Так, тараканьи бега к нашему делу не относятся, — усмехнулся я. — Ты мне, Федька, лучше вот что скажи, что с моим заданием. Балаган его вам из головы выветрил? Одни тараканы остались?

— Да не, барин! — Федька почти обиделся. — Мы сделали все! Вот те крест! А тараканы… Ну, ежели вдруг можно на тараканах деньгу зашибить, то…