— Вопрос деликатный, мы можем ненадолго уединиться? — спросил я, не обращая на иронию в голосе доктора внимания. С его манерой общения я уже был знаком.

— Извольте сюда, — доктор провел меня в знакомую мне уже скрытую комнату, где еще гуще, чем в основном пространстве его кабинета пахло карболкой и йодэфиром.

— Ежели вы намерены упрашивать меня подтвердить вашу непричастность… — начал доктор.

— Прежде всего я бы хотел вас поблагодарить, — сказал я.

— Вот как? — иронично приподнял бровь доктор. — И за что же?

— За то, что вы не пошли на поводу у тех людей, которые требовали от вас лжесвидетельства. Также я хочу извиниться.

— И в чем же вы успели передо мной провиниться? — спросил доктор уже без иронии в голосе.

— В том, что я обманывался в вас, — сказал я. — Признаться, я был убежден, что вы в сговоре с теми мошенниками, которые намерены обманом присвоить себе имущество вдовы Ведерниковой. Я очень рад, что ошибся в вас.

— Молодой человек, не могли бы вы перейти к делу? — поджав губы, спросил доктор. — Признаться, у меня сегодня был тяжелый день, а так как я немолод… Что вам от меня нужно?

— Свою просьбу я уже озвучил, мне нужно, чтобы вы провели гинекологический осмотр девушки и выдали свой вердикт, — ответил я. — Но хотел бы задать вопрос. Может быть, ВАМ что-то от меня нужно? Кое-кто держит вас на крючке. Может статься, я смогу помочь вам освободиться от этой обузы.

— Видите ли, Аркадий Ильич… — доктор посмотрел на меня долгим и непонятным взглядом. — Кое-кто может и думает, что держит меня на крючке. Но на крючке таком может удержать только собственная нечистая совесть.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Это неподходящая тема для того, чтобы шушукаться о ней в ночи, — немного печально усмехнулся доктор. — Да и что вам за дело до моих неприятностей?

— Так вышло, что те, кто вцепился вам в глотку, это и мои враги тоже, — сказал я. — Так что в этом деле я имею еще и собственный интерес. Если попутно получится смыть пятно с вашей совести…

— Аркаааадий Ильич, — вдруг громко и с укоризной проговорил Николай Степанович. — Вам следовало прийти ко мне много раньше! И в положенное для приема время, а не пользоваться, как вы сказали, оказией.

Доктор глазами указал на ширму, на которой показался темный силуэт.

— Я надеялся, что все как-нибудь само… — подыграл я доктору. — Давайте тогда я запишусь к вам на прием, скажем, завтра…

— Прием начинается с девяти утра, — сказал доктор. — И позвольте мне уже приступить к моим обязанностям.

Мы вернулись в кабинет, Сергей Аполлонович же сделал вид, что не двигался с того места, где мы его оставили.

— А долго еще ждать-то? — спросила из-за белой ширмы Таська.

— Сколько потребуется, — отрезал Сергей Аполлонович и чуть нервно полез в карман за носовым платком. Вытер выступившую на лбу испарину. Лебедев подошел к рукомойнику и долго и старательно, несколько раз намыливал руки. Затем скрылся за ширмой.

Пока за ширмой шуршало платье, Сергей Аполлонович нервно стучал пальцами по столу и несколько раз вытирал с лица и шеи пот. Хотя в кабинете было уже совсем не жарко. Процесс проверки длился недолго. Доктор показался из-за ширмы и остановился посреди кабинета. За ним следом показалась красная Таська. Она прикрывала лицо ладошками, но спину держала прямо.

— Итак? — нетерпеливо проговорил Сергей Аполлонович и с вызовом посмотрел на меня.

— Считаю своим долгом засвидетельствовать, — своим всегдашним монотонным голосом, но четко, как будто выступал перед судом, сказал Лебедев, — что девица Настасья, семнадцати лет, имеет ненарушенную девственную плеву. Следов недавнего совокупления или разрывов не обнаружено. Она является virgo intacta. В соответствии с законом, обвинение в блуде является ложным и анатомически невозможным.

— Как⁈ Но это невозможно! — воскликнул Сергей Аполлонович, хлестнув по доктору злобным взглядом. Но быстро взял себя в руки и ледяным тоном продолжил. — Сколько мы вам должны, Николай Степанович?

— Спасибо, не бедствую, — отозвался доктор. — Лучше девчонку в земскую школу отправьте. И на курсы акушерок. Стремление к знаниям поощрять нужно.

— Премного благодарен за советы, Николай Степанович, — Сергей Аполлонович фальшиво улыбнулся.

— Бумагу должным образом оформлю завтра, — монотонно проговорил доктор. — С Марьей вам в контору пришлю.

— Нет нужды, — махнул рукой Сергей Аполлонович. — Раз вы уверены, что девица… гм… невинна, то незачем бюрократию разводить. Зачем девчонку зря позорить?

— Зря позорить, говорите? — прищурился я. — Николай Степанович, вы все же оформите документ, подтверждающий, что девушку зазря оговорили. А я как раз к вам зайду… по моему деликатному вопросу и сам заберу.

Лебедев устало кивнул.

— Ежели у вас нет больше ко мне никаких дел, вынужден просить вас оставить меня, — сказал доктор. Голос его звучал глухо, где-то даже обреченно. Не только как у человека, уставшего после тяжелого рабочего дня. Он как будто только сейчас осознал, что за отказ Сергею Аполлоновичу его ждут тяжелые последствия. Не знаю, в чем именно он оступился, на что Сычев его поймал и чем удерживал, но я определенно должен с этим разобраться! Завтра первым же делом навещу его. Как бы только не опоздать с этим…

Обратный путь прошел в молчании. И в том же порядке — я шел впереди, Таська шагала рядом со мной, крепко сжимая мою руку и вздрагивая от ночных звуков. Следом, кутаясь в пальто, двигался Сергей Аполлонович. Спиной я ощущал его яростный взгляд. Но пока что он помалкивал, держал лицо. Чувствую, вскоре меня опять ждет серьезный разговор.

Когда мы дошли до дома, Таська нераборчиво пробормотала что-то на прощанье, и шмыгнула во двор. Мы с Сергеем Аполлоновичем поднялись на крыльцо. Он зазвенел ключами, продолжая хранить ледяное молчание.

Дверь едва скрипнула смазанными петлями, впуская нас в пахнущий старой бумагой, чернилами и сургучом мрак конторы.

— Послушай, Аркадий… — нарушил молчание Сергей Аполлонович. Таким голосом, который, как он считал, не сулил мне ничего хорошего. И от которого у прежнего Аркашки тряслись поджилки.

— Нет, это вы меня послушайте, — невежливо прервал его я. — Понятия не имею, какую там цель вы преследовали, когда устроили этот мерзкий спектакль. И не уверен, что хочу это знать. Но вы поставили под удар ни в чем перед вами не повинную девушку и впутали в эту интригу ее мать.

— Аркадий, да как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? — возмутился Сергей Аполлонович. — Напомнить тебе, что ты несовершеннолетний, а я все еще твой опекун?

— Мое несовершеннолетие не делает меня слепым и глухим, — парировал я. — И то, что я вижу и слышу, никак вас не красит.

— А что я, по-твоему, должен был подумать⁈ — Сергей Аполлонович всплеснул руками, по всей видимости, решив сменить тактику, раз прямое давление не сработало. — Пелагея явилась ко мне, вся в слезах, мол Аркашка девчонку обрюхатил, стыд-то какой! Что, по-твоему, я должен был подумать⁈ Пелагея служит мне верой и правдой уже много лет!

Как опытный адвокат врать с невозмутимым лицом Сергей Аполлонович умел. Не знай я всех обстоятельств, сейчас бы даже его оскорбленную невинность за чистую монету принял. Но знал я тоже гораздо больше, чем озвучивал.

— Вы не извинились, — сказал я.

— Что? — нахмурился Сергей Аполлонович.

— Вы не извинились перед девушкой, когда доктор сказал, что она невинна, — четко проговорил я.

— О, Господи, и только-то⁈ — фыркнул Сергей Аполлонович и всплеснул руками. По глазам было видно, что он испытал нешуточное облегчение, и его пошатнувшаяся реальность, в которой его переиграл какой-то недоросль, вернулась в прежнее равновесие. — Хорошо, Аркадий, завтра же утром я сам зайду на кухню и принесу Таське свои извинения за то, что ей пришлось пройти через эту стыдную процедуру…

— Нет, — я покачал головой.