Коноплев лениво листал принесенные Жоржем газеты, показывая Дубровину избранные места. Оба воевали не первый год и даже по скупым строчкам могли понять, что происходит на фронте. А происходило там неприятное — после успешного наступления Колчака к Волге его погнал вспять некий Фрунзе, окончательно убив надежды на соединение белых армий у Царицына. Более того, на Хопре дела тоже шли из рук вон плохо, судя по туманным сообщениям.

Коноплев сунулся с вопросом к закончившему писанину Жоржу, но тот ответил очень кратко — да, на Хопре если не разгром, то очень близко, — а потом попросил Дубровина на приватный разговор.

— Вот, возьми, — он протянул тяжеленький мешочек.

— Что это?

— Золото и деньги. Передай моим, если будет случай.

— Погоди, а ты сам? — похолодел Дубровин.

— Все плохо, Миша. Вызвали сегодня на самый верх, — он потыкал в потолок пальцем, — и орали, как на мальчишку. Похоже, меня отстраняют, а собранные материалы кладут под сукно.

— Не паникуй, ложись спать, — постарался утешить друга Дубровин, — утро вечера мудренее.

— Да, спасибо. Так передашь?

— Ты сам передашь, что за глупости?

— Ну, если меня арестуют?

— Хорошо, передам, ложись спать, тебе надо отдохнуть.

— Да-да, спасибо.

Дубровин вышел, прикрыл дверь, и за ней тотчас же бахнул выстрел.

Апрель 1919, Екатеринослав-Лозовая

Красная армия, не иначе взбодренная приездом товарища Троцкого, усилила давление и вытолкала нас сперва из Купянска, а потом провернула такой же номер в Изюме. Если раньше наши отряды и части в Харьковской губернии имели приказ «не поддаваться на провокации», то дальше отходить нельзя, и три ключевые станции, Лозовую, Славянск и Попасную я приказал держать любыми средствами.

Ради такого дела пришлось мчаться в Лозовую вместе с Вдовиченко и Артемом, оставив Голика разбираться со зреющим большевицким заговором в Екатеринославе. Для демонстрации флага вытребовал Щуся с двумя бронепоездами, тяжелым и легким, да еще Вдовиченко подтянул трехорудийную батарею. Вопрос только, успеют ли ее перебросить.

Артема я с собой потянул, что называется, от греха подальше. Вот не верил я, что он замешан в заговор, он больше организатор, трибун, в конце концов, инженер, хоть и недоделанный. Даже как аппаратчик он еще не сложился, негде было. Нет, человека своего (может и двух-трех) на какую полезную должность протолкнуть — это запросто; линию свою гнуть — сколько угодно; тихой сапой вести политику в нужном коммунистам направлении — само собой; а вот заговор… нет, не его. И Голик, что характерно, того же мнения. Но выступи большевики — Артем их поддержит из чувства партийной солидарности.

Значит, надо его настропалить против, тем более, он так и остался членом ЦК, к тому же сам Донецко-Криворожскую республику, в нашем изводе названную Приазовской, придумал и стоял за нее горой.

С этого я и начал, как только мы в мой поезд погрузились:

— Скажи, Артем, вот если ЦК решит нашу республику ликвидировать, ты что делать будешь?

— Подчинюсь решению ЦК.

— Даже спорить не станешь?

— Стану, конечно, но до принятия решения.

— А потом демократический централизм во всю голову, понятно.

— Что тебе понятно?

— Что угробишь свою идею, невзирая на ее правильность, только оттого, что партия приказала.

— Конечно, есть такая вещь, как дисциплина. Впрочем, кому это я рассказываю, что может анархист понимать о дисциплине?

— А то ты не видел, как мы работаем. Анархия это добровольный порядок и сознательная дисциплина.

— Да-да, а коменданты?

Вот знал, куда ударить, больная тема. Военная структура наша требовала наличия на местах людей, занятых мобилизацией, обучением, расквартированием, учетом и так далее. А толковых людей мало, совмещение функций происходило естественным путем, во многих селах коменданты заодно начальники милиции, и почти везде — члены Совета. Вот и получалось, как эпоха принципата в древнем Риме, когда одно лицо, избранное или назначенное на пять-шесть самых что ни на есть республиканских магистратур, становилось де-факто монархом. Наши коменданты, как свидетельствовали жалобы из хуторов и сел, двинулись тем же путем, понемногу превращаясь в маленьких царьков. Некоторым хватало одергивания или лишения одной из должностей, а кое-кого пришлось заменять.

Чистая анархия — вещь на практике невозможная, тем более, в условиях, когда со всех сторон давят и стреляют. Воевать без командования невозможно, а таковое неизбежно иерархично и вообще в корне противоречит принципам. Так-то мы смягчали, как могли, например, у нас выборность командиров. В небоевой обстановке, разумеется — если часть на фронте или выступила в поход, приказы командира обязательны. Прямо как у запорожцев — на походе атамана слушались беспрекословно, а в мирное время и грохнуть могли. И сухой закон на походе у нас тоже от запорожцев: так-то пей-гуляй, а коли война, то ни-ни. Бдели за этим строго, не хватало еще, чтобы по пьяни нас кадеты вздули.

Так что у нас не анархическая, а самоуправляемая республика. Потому я и топил за Советы, как школу самоуправления. А чтобы в заседаниях и согласованиях не тонули, численность Совета определена в семь человек, не более. Если больше — то, значит, слишком большую базу взяли, где одним уровнем не обойдешься. Надо делить базу на участки, создавать в них несколько Советов, а уже из них делегировать наверх по одному-два человека. И так далее, снизу доверху.

Была у Советов еще одна проблема — решение принимается не быстро, что в острых и кризисных ситуациях крайне некстати. Ну так для этого Исполкомы и придумали — орган оперативного управления, подотчетный Совету. А вовсе не райкому партии, как повернули в СССР. Нет, формально-то они были «Исполкомы районного (городского, областного и т.д.) совета», но отвечали все больше перед партийным начальством.

— Коменданты, Артем, это вынужденная мера. Война же, без них никак. А вот какого хрена нас Красная армия давит, это вопрос посерьезней.

Сергеев скривился, будто уксуса хлебнул.

— Что, в Кремле не могут пережить, что кто-то живет не так, как им нравится? Ты же здесь вырос, учился, все видел. Ты же понимаешь, что тут совсем другой уклад на селе, что здесь нельзя жить так, как в Великороссии.

— Да не в этом дело, Нестор! Хлеб! Хлеб нужен!

— А то мы его не даем! Почти безвозмездно, кстати.

— Мало, нужно больше! Армию кормить, заводы кормить, города кормить!

Поезд вкатился на станцию Синельниково и затрясся на стрелках, как припадочный. Мы едва успели ухватить со столов стаканы с чаем, чтобы не расплескались или разбились. Салон-вагон у меня простецкий, не министерского уровня, без бархатных портьер и обивки, без позолоченных держателей, все утилитарно. Стол для карт и совещаний, внутренний телефон, за стеночкой — телеграфисты. И еда самая простая, щи да каша. Вернее, борщ да каша.

Утвердив стакан обратно на столе, я продолжил:

— А кто мешочников запретил?

— Спекулянтов!

— Да хоть горшком назови! Но они везли в города продовольствие! Дальше, продразверстку назначили абы как — вон, в «Правде» же писали, что на Вятскую губернию назначили больше, чем средняя урожайность в ней! Это как, вывезти все, до последнего зерна?

— Да отменили уже! Отменили!

— Успели, да, до восстания дело не дошло. Но сам факт примечателен: цифры с потолка берутся. Ты вообще понимаешь, что будет, если в Приазовье придет Красная армия и продотряды?

— Будет плановая хлебозаготовка! Не будут голодать рабочие!

— Это в Великороссии. А здесь? Ну вот придут сюда красноармейцы, набранные в Тверской да Ярославской губерниях и увидят, как живет их брат по классу! Ты же понимаешь, что самый обычный селянин в Приазовье, который без наемного труда вкалывает с утра до вечера, по меркам крестьянина из тех самых губерний — кулак? А если у красноармейца и продармейца будет приказ давить кулаков и реквизировать зерно, то давить они будут с воодушевлением! И всех подряд! Всех, понимаешь?