— Динамитное производство?

— Если бы. Там, помимо динамита, химические продукты делали.

Мысль о химических снарядах мелькнула краем, но задержалась и принялась настойчиво долбиться в мозг.

— Видите ли, Михаил Иванович, наши лекари стереглись не от того. Их всех сильно напугал размах испанки в Европе, особенно после массовых заболеваний осенью в Киеве, а также холера в Курске и Воронеже. А сыпняк они проглядели.

Дубровин чуть дернул щекой — командование тоже считало главной угрозой красных, а Махно оказался врагом пострашнее. Но как связать тиф и динамитный завод, капитан не понимал.

— Так что сейчас они готовы применять все средства борьбы с эпидемией, — Третьяков опять поправил шинель. — Недавно два эскулапа и бывший приват-доцент по кафедре химии создали некое зелье, его проверили, оно действительно уничтожает вшей. Вот его и будет выделывать Штеровский завод, а вы назначены в охрану.

— Слушаюсь, господин полковник.

Похоже, на роту снизошел ангел-хранитель — едва он довел поредевшую колонну до заводских ворот, как всех, от командира до последнего нижнего чина, взяли в оборот и погнали окуриваться жутким по вонючести составом, от которого немилосердно слезились глаза.

Той же дрянью уже обработали все здания и помещения завода, необычайно деятельный приват-доцент, назначенный руководителем производства, заверил, что вши вымерли.

Дубровин сморщил нос:

— А нельзя вылить пару бочек средства на первую линию махновцев? Глядишь, они и сбегут от аромата.

— С гуманистической точки зрения… — занудел приват-доцент, но капитан отговорился необходимостью расставить караулы и удрал.

Теперь оставалось только определить, какой взвод заступает в какую очередь, и отдыхать, насколько это позволяла стоявший над цехами густая вонь.

За неделю все хоть и попривыкли к чудовищному амбре, но возможность вырваться из его объятий восприняли как награду — роту сменили и вместе со всем батальоном отправили на фронт. То ли блаженство от вкусного холодного воздуха, которым стало можно дышать полной грудью, сыграла с ротой злую шутку, то ли махновские артиллеристы поднабрались опыта, но колонну накрыли на марше.

Первый же взрыв осколочного снаряда метрах в двадцати убил двоих из числа мобилизованных. Батальон немедля кинулся в первые попавшиеся укрытия, а то и просто расползся по сторонам дороги, но снаряды падали все точнее. От разрыва совсем рядом Дубровина подбросило в воздух и грянуло о землю. Отряхнувшись, он увидел, как мерзлые комья, поднятые следующим взрывом, беззвучно бьют по спине и голове шедшего позади Коноплева и как из зубов штабса вылетела папироска.

Знакомый полушубок недвижно горбатился спиной слишком близко к дороге, и Дубровин, преодолевая тошноту, попытался сдернуть Куркова подальше, но того, видимо, оглушило, и он не откликался. На помощь пришел Коноплев, вдвоем офицеры трясли и старались привести в чувство солдата, но алексеевец молчал и бледнел. Подбежала Варенька с санитарной сумкой, но Дубровин чуть повернул голову везунчика Куркова, которого давно считал чем-то вроде талисмана роты.

Все трое уставились на маленькую дырочку, размером с копейку, из которой едва сочилась черная кровь, когда им прямо на голову свалился последний снаряд махновцев.

Февраль 1919, Екатеринослав

Уполномоченный представитель Совета труда и обороны путешествовал со всем возможным комфортом, на специальном поезде. Несколько специальных вагонов — салон, типография, кухня, по одному первого и второго класса для житья, пять третьего класса для охраны. В них вместо окон — бронеставни, за которыми угадывались пулеметы.

С подножек, еще до полной остановки, соскочили и тут же заняли свои места часовые, за ними фотограф, который немедленно принялся расставлять треногу.

Наконец, затем скрипнула дверь и появились сопровождающие лица, а за ними дорогой гость — в обычном драповом пальто с бархатным воротником и шапке-пирожке. Он сильно походил на последнего императора: округлое лицо с нерезкими чертами, густая темно-русая борода, даже глаза похожи. Одеть в мундир, прицепить георгиевский крестик на грудь — вылитый Николай. Наверное, для того Лев Борисович Каменев и носил пенсне — чтобы хоть так отличаться.

Грянул «Интернационал» и грянул ладно, уверенно — оркестр набрали из екатеринославских театров, никто мимо нот не мазал. Музыкальных команд у нас тоже прибавилось, как минимум при каждом корпусе, встречались и в полках, но больше самодеятельные.

Правее оркестра над знаменной группой едва колыхалось черное с красной звездой полотнище. Дальше стоял взвод штабного конвоя, все в кожанках и с люйсами «на караул» — я видел, как при взгляде на них загорались глаза почти у всех сопровождающих, особенно военных.

Приветствия, рукопожатия, «ура» почетного караула, обычная при встрече делегации суета, вспышка магния…

— Автомобили поданы, прошу проследовать в штаб! — разулыбался Артем.

Секретарь Каменева наклонился к уху коменданта поезда и озабоченно зашептал, я уловил «если не вернемся к шести…» Сторожатся, побаиваются, хотя мы их есть не собираемся.

От вокзала до штаба — две с половиной версты, даже на нынешних неторопливых машинах минут пять, не больше, там встречали Вдовиченко и Белаш. По нынешнему протоколу встречу положено начать с митинга или торжественного заседания, но для митинга холодновато, вот мы и собрались в актовом зале училища.

Товарищ Каменев скинул пальто, оставшись во френче, какой носили «земгусары» и Керенский (милитари-стиль для гражданских шпаков, желающих выглядеть круто), взошел на трибуну и приступил к докладу «О текущем моменте». Так нынче принято, без говорильни никуда, тем более большевики получили шанс выступить перед штабными и советскими работниками, собравшимися в зале.

Каменев начал с приветствия и поздравлений с успехом на фронтах. Затем осторожно и потихоньку перешел к дезорганизации продовольственного, транспортного и военного дела, в чем якобы виновата республика. Нам пеняли за добровольную мобилизацию, за разгон комбедов до команды из центра, за свободную торговлю, за «преследование» коммунистов, которые «которые не меньше вас, товарищи, являются защитниками трудового народа и беднейших крестьян». Последние два слова вызвали ропот:

— Хотите крестьян разорить, а потом любить!

— Крестьянин без лошадей не крестьянин, а вы лошадей отнимаете!

— Все мы беднейшие крестьяне!

Зал немного успокоился, когда Каменев принялся разъяснять ближайшие задачи Советской власти, но стоило ему дойти до роли ЧК, как все забурлило снова. Сидевший в президиуме военный в отглаженной суконной гимнастерке с красной звездой и двумя ромбами на рукавах (комбриг или начдив) наклонился к соседу во френче с галстуком и зашептал тому на ухо.

— Вы, товарищи, — постарался перекрыть зал Каменев, — не выпускаете ни хлеба, ни угля, хотя клянетесь в верности делу революции!

— Па-а-азвольте! — вскочил Вуков, представитель Юзовского корпуса. — В Каменноугольном бассейне бои, добыча по сути остановлена, как прикажете выпускать уголь? Нам едва хватает для своих нужд!

— А что вам мешает отбить Донбасс?

— Недостаток патронов, — немедленно влез я.

На Артема было страшно смотреть — он очень переживал за своего однопартийца и при этом отлично знал, что все наши аргументы истинны. При слове «патроны» он вообще принялся перебирать бумаги в своей папке, делая вид, что его тут нет.

Военный с ромбами дернул щекой:

— Вам только дай! Отхватите еще несколько губерний…

Понятно, чего они боятся — наши агенты, а также приезжающие к нам из России в один голос сообщали, что под Черниговом, Полтавой, Курском и Воронежем постоянные крестьянские волнения, стычки с продотрядами, расстрелы и прочее безобразие. Разверстка-то на «наши» губернии назначена в сто миллионов пудов зерна, а заготовительный аппарат компрода ничем, кроме названия, от оккупационных сил не отличается. Причем сомнения вызывала даже сама цифра — что потребности армии и тыла, что возможности губерний вряд ли выражаются настолько круглым числом, явно взятым с потолка. Неудивительно, что в соседних с нами уездах растут настроения «А вот бы нам к батьке Махно податься!», эдак «Тамбовское восстание» может полыхнуть раньше и шире.