А на следующий день начался цирк: персонал носился как ошпаренный. Меняли белье, делали свежие перевязки, снова мыли полы и протирали стекла, палаты украсили срезанными веточками распустившейся вербы. Растревоженное состояние передалось больным и раненым, наконец, кто-то на бегу соизволил объяснить причину — в госпиталь едут союзники, английский и французский генералы.

Часов в одиннадцать в больничный парк вкатилась кавалькада из нескольких автомобилей, по всему госпиталю пронесся шепоток — приехали! Делегация бродила по коридорам, заглядывая в кабинеты и палаты, в которых ради такого случая распахивали обе створки дверей, чего обычно не делали.

Англичанин с отвисшими брылями на равнодушном лице и жовиальный француз с усишками под самым носом, оба с красными, то ли после выпивки, то ли с холода, лицами, величественно шествовали вдоль коек и раздавали папиросы и жестяные бонбоньерки с конфетами. Время от времени они задавали через переводчиков глупейшие вопросы, поскольку сведения, в какую часть тела ранен тот или иной пациент, визитерам, очевидно, на хрен не сдались.

Союзники и сопровождающие, гремя аксельбантами и наградами, приближались, распространяя плотное амбре одеколона.

Коноплев дернул носом раз, два, а потом сквозь зубы прошептал Дубровину:

— Нажрался, скотина, с самого утра, перегаром несет.

Дубровин вытаращился на товарища, но тот кивнул:

— Думал одеколоном отбить, но я чую.

Главный врач устремил на них грозный взгляд, но тут англичанин с французом добрались до сослуживцев, и Дубровин сам унюхал компрометирующий запашок.

Англичанин, дыша в сторону, что-то спросил у Коноплева, но тот изображал немого, пыжился и мычал. Главный врач покраснел, как большевицкое знамя, англичанин переспросил, но тут Коноплев пустил газы с такой силой, что задребезжали стекла.

Под дикий хохот забившихся под подушки и одеяла пациентов союзники ретировались.

Папирос и конфет товарищам не досталось, а через полчаса в палату вбежал главврач, намереваясь устроить разнос. Он набрал воздуха в грудь, но лежавший у двери больной произвел губами тот же звук, что и Коноплев ранее. Хохот накрыл палату второй раз, ржали все, в том числе и врачи. Главный отсмеялся, вытер слезы, махнул рукой и ушел.

В день выписки, когда сняли опостылевшие бинты и определили срок долечивания в двадцать дней, за Дубровиным приехал Жорж:

— Собирайся, будешь жить у меня!

— Я с товарищем, как я его оставлю?

— Еще лучше! Сможем в картишки играть! Поехали!

Еще по дороге Дубровин обратил внимание на бешеное количество офицеров на улицах. Потом, на прогулках и посиделках он убедился, что город просто набит военными, не желающими гробить себя на фронте. Они пристраивались в неисчислимые тыловые конторы, от армейских до частных, они заседали в комиссиях по разработке реформ, они служили репортерами в газетах, они симулировали болезни, они скатывались в спекулянтское болото.

— Черт побери, из них же можно составить офицерскую дивизию! — пристукнул костылем Дубровин.

— И не одну, — флегматично ответил Жорж, — в Новочеркасске, Екатеринодаре, Ставрополе и Новороссийске то же самое.

— С-суки… — выдохнул сквозь сжатые зубы Коноплев.

— Они самые. Гнилая интеллигенция, ни нашим, не вашим, моя хата с краю.

Вечером, за самоваром, когда все скинули осточертевшие кителя и гоняли чаи в одних нижних рубахах, Коноплев вдруг замер и спросил, ни к кому особо не обращаясь:

— За кого мы воюем? Вот за этих, жрущих и срущих?

— За единую и неделимую, — посерьезнел Жорж.

— Они ее продадут и пропьют.

— Так всегда было. Кто-то рубился с татарами на Куликовом поле, кто-то набивал кубышку.

Тот вечер камнем лег на душу Дубровину. Жорж говорил тихо, но веско, выдавая давно и многажды обдуманное.

— Но вы скажите, подполковник, — настаивал Коноплев, — почему случилась революция?

— Она не могла не случится. В России последние двадцать лет сильно выросла доля тех, кому не было двадцати.

— Так молодежь, студенты, юнкера, гимназисты воюют у нас против большевиков!

— Это, к сожалениею, не вся молодежь, — горько усмехнулся Жорж. — Большая ее часть не имела перспектив, наша система образования не могла переварить всех, а экономическая жизнь не давала шансов на приличный заработок. Вот вам и почва для всяких революционных идеек.

— Но вы же сами говорите про двадцать лет! — чуть не выронил папиросу Коноплев. — Двадцать лет назад ничего похожего не было! Да, бунты и террор 1905-го года, но их свели на нет!

— Война, мой друг. Война. За каким чертом мы в нее полезли, я и сам не знаю.

— Проливы? — отхлебнул чаю Дубровин.

— Чушь, Миша. Чтобы англичане отдали нам Проливы? Чтобы мы нависли над Суэцким каналом? Да ни в жизнь!

— Так что война? — вернул тему Коноплев.

— Война дала этой самой молодежи оружие, а наш обожаемый монарх и его окружение попросту не предвидели, чем это кончится. Несколько миллионов человек, обученных и привыкших убивать, с винтовками в руках и ветром в голове, — Жорж посмурнел еще больше. — Результат мы можем увидеть вокруг.

Частые прогулки по Ростову вышли Дубровину боком, вернее, ногой — она ныла все сильнее, наконец, Жорж пресек все возражения и потащил друга к профессору Напалкову:

— Не к гарнизонным же коновалам тебя вести, а тут частная клиника, все по высшему разряду.

— Погоди, какой Напалков? — всполошился Коноплев. — Николай Иванович? Тот, у которого Дроздовский умер?

— Дроздовский умер, а сколько выжило? Пошли, Миша, не капризничай.

Пролетка двигалась мимо сиротского института, в саду которого чинными парами гуляли девочки в одинаковых серых пальтишках.

— Вот ради них вы воюете, — буркнул Жорж.

Классные дамы в этот момент собрали своих воспитанниц и повели строем в здание.

— Прямо как у нас в кадетском, — загрустил Коноплев.

Ассистенты сняли с Дубровина валенки и одежду, и за него принялся сам профессор, небольшой человек с огромными ручищами хирурга. Страшно ругаясь и проклиная неумех из госпиталя, он прочистил рану, нанес мазь и оставил перевязку ассистентам.

На следующий день ноге стало заметно лучше, а тут еще Дубровину и Коноплеву выплатили содержание, которое задерживали уже три месяца. Организовал это Жорж, а на благодарности отмахнулся:

— Я уезжаю в Таганрог, вернусь на Пасху, должны же у вас остаться какие-нибудь деньги?

В его отсутствие сослуживцы чуть не перессорились: Коноплев впал в черную меланхолию и начал проповедовать необходимость массовых расстрелов.

— Да ты прямо как помещик Поскудников, — поддел его Дубровин.

— Кто?

— Поскудников, у Салтыкова-Щедрина, не помнишь?

— Нет…

— Он признавал «небесполезным подвергнуть расстрелянию всех несогласно мыслящих», — процитировал по памяти Дубровин.

— Ну и правильно! — обиделся штабс-капитан. — Всех к стенке!

До возвращения Жоржа они почти не разговаривали, но Ставицкий вернулся радостный и возбужденный настолько, что его состояние передалось остальным.

— Айда в ресторан! — обнял он алексеевцев за плечи. — Есть отличный повод!

— У тебя день рождения?

— Нет, все гораздо лучше, — сиял Жорж.

— Наследство от Ротшильдов?

— Нет, мы вскрыли та-акую аферу, — Жорж поцеловал кончики пальцев, — ох, теперь головы полетят!

— А нам-то что с того? — скепсиса Коноплева хватило бы на десятерых.

— Вам-то как раз с этого много, они там к складам снаряжения присосались, а большие чины их покрывали. Айда в ресторан, как раз Пасха, разговеемся!

От мысли гулять там же, где швырялась деньгами вся эта спекулянтская и тыловая сволочь пополам с откровенными кокотками и вроде как приличными дамами, фронтовики отказались наотрез.

— Но надо же как-то отметить… — растерялся неунывающий Жорж.

— Давай сделаем доброе дело! — предложил Дубровин.

Коноплев и Ставицкий уставились на него с интересом.

— Я вот что подумал, — неожиданно засмущался Дубровин, — сиротский институт…