Генерал-майор сердито выговаривал командиру второго полка, а тот кивал и краснел — полчаса назад один из его подчиненных глупо и бессмысленно погиб, когда решил срезать путь и полез под вагоном, не видя, что к составу подают паровоз.

Третьяков закончил разнос, оглядел вытянувшихся командиров рот и батальонов, а затем поманил Дубровина:

— Михаил Иванович, первый батальон назначен на погрузку последними, будьте добры, пока ваша рота ожидает, пошлите патрули вдоль путей следить, чтобы никто без команды к составам не подходил.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

Новость о зарезанном поездом разлетелась мгновенно и удерживала торопыг куда лучше, чем редкие патрули роты Дубровина. Наконец, уже к вечеру, когда в морозной дымке над головой слабо заблестели звезды, маневровый паровоз затолкал состав на предписанный батальону путь.

Чертыхнувшись при виде ободранных и грязных вагонов, Дубровин скомандовал роте погрузку, и молодняк, сразу повеселевший, полез в теплушки, громыхая котелками, чайниками и французскими касками — чего только не навезли через Новороссийск из остатков на складах Салоникского фронта.

Прежде чем отправиться на свое место в классном вагоне для офицеров, Дубровин проверил, как разместилась рота. На удивление, внутри заблаговременно навели чистоту, наполнили короба дровами и даже протопили буржуйки.

Состав дернулся — сзади прицепляли платформы с пушками 2-й Алексеевской батареи. Шефство Партизанская дивизия получила совсем недавно, в октябре, сразу после смерти Верховного руководителя Добровольческой армии генерала Алексеева от нелепого воспаления легких. Первой же по счету «именной» дивизией на два месяца раньше стали марковцы — так Корнилов решил увековечить память погибшего под Ставрополем генерала Маркова.

Поговаривали, что после ранения у Святого Креста плох Дроздовский и что его дивизия может стать именной в любой момент, но тут как бог даст. Во всяком случае, теперь популярные в войсках генералы уже (или еще) не могли оспорить сосредоточенную в руках Корнилова военную и политическую власть. Сам Лавр Георгиевич после падения Уфимской Директории потребовал себе должность Верховного правителя, но столкнулся с противодействием Колчака. Так и осталась пока Россия без правителя.

Единоличное решение Корнилова разделить армию и направить 2-й корпус в Донецкий бассейн, а остальные силы — навстречу наступающим от Царицына, Саратова и Воронежа красным, приняли молча, хотя в кулуарах бурчали. Недовольство выражали, в основном, генштабисты, считавшие, что наступать на север надо было раньше, когда Донская армия еще сохраняла силу, а теперь действовать по двум расходящимся операционным направлениям опасно. Хотя сейчас на западе добровольцам могли противостоять только разрозненные банды Махно. Также предполагалось, что 2-й корпус усилят остатки Донской армии.

Грянул оркестр, паровоз дал гудок, состав тронулся мимо подходивших к погрузке новых войск, телег с сеном для лошадей и штабелей военного добра. Уплывала стоявшая над городом морозная дымка, смешанная с терпким духом от шпал, угля и горячего масла паровозов. Уплывали заполнившие Екатеринодар и другие города важные беженцы, члены Сената и Государственного совета, депутаты Думы, безумно интриговавшие за портфели несуществующего правительства. Уплывали толпы торговцев, спекулянтов, мошенников и прочего коммерческого сброда, к которым армия относилась с презрением, но терпела, ибо они могли достать из ниоткуда полсотни вагонов с мукой или сахаром, пусть и за бешеные деньги.

Господа офицеры закинули свое небогатое имущество на верхние полки, расселись по купе, вынули спиртное, а расторопные денщики уже толпились у куба в ожидании кипятка для чая.

— Что ни говори, а решение занять угольный бассейн стратегически верное! — расставил оловянные стопочки поручик Сабуров. — Уголь, господа, если мы лишим большевиков угля, то заводы встанут, им будет нечем воевать!

— Нет уж, позвольте, Сергей Владимирович! — возразил ему командир третьей роты штабс Коноплев, продолжая давний спор. — Уголь дело, безусловно, важное, но корпусу предписано занять линию Мариуполь-Юзовка-Бахмут-Луганск, это же двести пятьдесят верст! А нас всего тридцать с небольшим тысяч, как прикажете наступать?

— У нас есть резервы, — не сдавался Сабуров. — Тыл умиротворен, для контроля достаточно оставшихся в станицах терских и кубанских казаков старших возрастов!

Дубровин промолчал, хотя имел на сей счет мнение, вынесенное из карательных экспедиций — да, две казачьи области и Ставропольскую губернию зачистили от красных, загнав их в гиблые калмыцкие степи и расстреливая всех, кого подозревали в симпатиях к Советам. Да, чеченские аулы сносили артиллерией, подавляя даже мысль о сопротивлении. Но ничего еще не закончилось — под серым пеплом, оставшимся от разгрома красных, тлели невидимые на первый взгляд угли ненависти и злости. И стоит подуть свежему ветерку или, паче чаяния, плеснуть керосинчику, пламя снова взовьется до небес. Всех не перестреляете, как крикнул тогда один из матросов в Новороссийске.

— Да-с, господа, Лавр Георгиевич безусловно прав, когда требует не давать пощады. Посмотрите, какая благодать нынче в станицах! — поддержал Сабурова капитан Зеелер, единственный аристократ в полку, хоть и отказавшийся от приставки «фон». — И очень жаль, что у нас не нашлось времени окоротить грузин!

Да уж, грузины сколько могли способствовали в Думе развалу императорской армии, а как только Россия рухнула, сбежали из Таврического дворца домой, где немедленно забыли социалистические убеждения и заделались националистами. Они даже обнаглели до того, что попытались оттяпать Сочинский округ, и пришлось производить демонстрацию силами 1-го Партизанского полка и миноносца «Быстрый».

— Вот-вот, «Грузия для грузин», — протянул Коноплев. — И ведь подумать только, крохотная окраина, которую мы всегда любили, которую не обижало правительство наше, угрожает нам, протестует, рвется на Парижскую конференцию!

— Знаете, господа, в болотах водится такая птичка, водяной бугай, — усмехнулся Дубровин, — маленькая, но орет так, что по голосу ее путают с быком.

— Именно! Этот Жордания, эсдек, так и заявил: «пусть знают золотопогонники, что все симпатии свободной Грузии на стороне РСФСР!» Каково, а?

Обсуждение грузинского вопроса прервало появление денщиков с чаем, кольцом домашней чесночной колбасы, тут же заполнившей своим запахом все купе, других припасов и свежих, прихваченных еще в Екатеринодаре, булок.

— По маленькой, господа?

Водка провалилась в горло, закуска последовала.

— Все-таки жаль, что мы не ударили на север раньше! — не слезал со своего конька Сабуров.

— Вы же знаете, Сергей Владимирович, генерал Алексеев выступал категорически против Четверного союза, а Краснов слишком заигрался с германцем.

— Ничего, зато теперь будет как шелковый! Ну-с, господа, за главнокомандующего!

Хлопнули по второй.

— Зато Махно и большевики разгромили Екатеринославский отряд, — продышался Дубровин, —а там, помимо двух тысяч офицеров, были орудия и броневики.

— Жаль, конечно, но я полагаю, что Махно мы возьмем в клещи. Союзники уже в Одессе и Севастополе, в Крымском отряде уже три тысячи человек, если им помочь, то полуостров будет так же спокоен, как Ставрополь!

— Махно может оборонять перешейки слабыми силами.

— Что такое необученные крестьяне против наших полков! — поднял третью Зеелер. — Мы сметем их одним ударом! Вы же видели их вблизи, Дубровин, что скажете?

Капитан опрокинул свою стопку и занюхал корочкой:

— Видел. У него, насколько я могу судить, неплохо организованные силы. К тому же, они наверняка за последнее время выросли.

— Пустое, капитан, пустое, — отмахнулся фон Зеелер. — Нам противостояла армия Сорокина, и где она?

Спорить дальше Дубровин не стал, а полез на полку, отговорившись желанием выспаться.

Еще до рассвета поезд прогрохотал по мосту через Дон, но краткую остановку в Ростове сделали только чтобы принять новости и шедшие вдогон приказы — срочно занимать фронт! Дубровин с сожалением посмотрел на уплывавшие назад слабые огни на Московской и Почтовой, поплотнее укрылся шинелью и заснул дальше.