— При неподчинении.

— Нестор Иванович, — внезапно подал голос притихший на время Булгаков. — Я согласен.

— Согласен на что? — я напяливал обратно бекешу, ремни и оружие.

— Работать у вас в санитарном управлении.

Интересно, это его мое отношение к ЧеКа так впечатлило или что?

— Найдите доктора Лося, скажите, что вам поручена профилактика тифа и других эпидемий.

— Но я венеролог!

— А я сапожник.

Разбуженный Вдовиченко долго не мог понять, откуда у нас ЧеКа, но когда окончательно проснулся, развил бурную деятельность. Буквально через пятнадцать минут поднятые по тревоге 1-й и 2-й Повстанческие полки оцепили квартал, где на моей памяти стоял «днепрогэс» Горсовета, извините, миськой рады. В здании биржи горел свет на втором этаже и в двух окнах первого, наружный караул отсутствовал — грелся внутри.

Главный подъезд, однако, заперли, но как это обычно бывает, упустили из виду черные лестницы и входы со двора. Пока мы препирались с дежурным, не желавшим нас пускать внутрь, Лютый, Розга и люйсисты вломились через другие двери.

Когда щелкнул замок, отъехал засов и мы вошли, нам открылась дивная картина — обошлось без стрельбы, человек десять лежали носом в пол, еще двое сидели у стены, размазывая по лицам кровавые сопли. Напротив них притулился на приступочке люйсист, пошевеливая стволом.

Мы двинулись по парадной лестнице на площадку второго этажа, шедший впереди Лютый откровенно размахивал черным маузером.

В одну секунду были открыты две тяжелые створки, и все шедшие оказались в зале биржи, а хлопнувшая в это время служебная дверь показала, что вторая группа с черного хода подошла также своевременно.

В зале сидело несколько обомлевших от нашего визита человек, в том числе Петр Шаровский, немедленно выставивший вперед ладони:

— Я никого не трогал, я только с бумагами!

Вот ведь жук, успел устроится! Ну да нам легче разгребать будет.

Плавно открылась дверь одного из нескольких кабинетов по периметру зала, оттуда вышел человек в кожанке, глаза его расширились, папка с документами упала на пол, а в руке невесть как появился браунинг. Он мигом навел его на ближайшего к нему люйсиста, но у того нервы сдали раньше, и еще до того, как чекист успел выстрелить, раструб пулемета полыхнул огнем.

Грохот потряс биржу. Зазвенели осколки витража, полетели щепки из треснувших дубовых панелей на стенах, посыпалась штукатурка, запрыгали по полу отработанные гильзы. Запах горелого пороха перебил солидные, устоявшиеся ноты бумажной пыли и восковой мастики для паркета.

Черную кожу разорвало в трех местах, чекиста отбросило к стене, он рухнул на пол, нелепо дергая ногами.

Стрельба вызвала панику во всем здании, но затихла после первой же очереди — идти с пистолетиками на пулеметы энтузиастов не нашлось даже в ЧеКа. Больше никто не оказался не только убит, но даже ранен, все чекисты предпочли добровольно сдаться. Хорошо, что Попов со Щусем и Полонским в экспедиции, они бы не посмотрели, устроили бы ту еще бойню…

Застреленного Сидор повернул на спину и удивленно присвистнул:

— Дывысь, Несторе, це ж той матрос, що з Антоновым у Лозовий був!

Я подошел, присмотрелся — точно, мрачный матрос по фамилии Богомолец, только без грандиозной выставки оружия, которую он таскал на себе в нашу первую встречу.

— Председатель ГубЧеКа, — подал тихий голос Шаровский.

— Хрен с ним, арестантки где?

Арестованных женщин за ЧеКой числилось, к счастью, немного, Татьяну нашли почти сразу.

— Ты как? — кинулся я к ней.

— Все хорошо, — слабо улыбнулась Таня.

— А чего дрожишь? — обнял я жену. — Все кончилось, бояться нечего.

— Я не боюсь, я замерзла. У меня кожушок и кожанку отобрали, а в подвале холодно.

У меня дернулась верхняя губа, обнажая зубы, арестованные чекисты поспешили отвести взгляды.

— Как они тебя взяли? Где?

— Сама пришла, — поуютней устроилась в объятиях Татьяна.

—???

— Понимаешь, они арестовали папу, я побежала вызволять.

Ну ясный перец, нет у коммунистов более страшного врага, чем коллежский асессор пятидесяти с лишним лет от роду. Хорошо хоть псевдотещу не догадались в подвал упрятать.

— Ты так больше в одиночку не делай.

— Хорошо, а где папа?

Изрядно помятого господина Ольшанского добыли из подвала, он все еще пребывал в прострации от внезапного ареста и не вышел из нее даже после двух стаканов жадно выпитой воды. Пришлось набулькать самогона, который пошел у него носом, зато привел в относительно дееспособное состояние.

Он пригладил редкие седые волосы и слабым голосом поведал, как чекисты прошлись по всем квартирам доходного дома Миренбурга. Ну да, он же прямо за углом от биржи, к тому же, там сплошь таблички на дверях с указаниями чинов и должностей — ни далеко ходить, ни искать буржуев не надо. Вот тестя и выдернули из семьи, заодно ценности конфисковали.

Он понемногу выдавливал слова, перемежаемые лишь всхлипываниями и сморканиями в платочек.

— Не поддается описанию, что мы пережили! Шрапнели так и свистели над нашим домом!

Татьяна фыркнула и вышла. Ну да, это чистые «у страха глаза велики» — что пальба батареи Скабичевского, что бой с офицерской дружиной происходили заметно дальше.

— Духовная семинария, где гуманитарные факультеты Университета, получила восемнадцать пробоин, из них восемь навылет!

Интересно, как это он посчитал, если все время, по его же словам, сидел дома?

— Два снаряда попали в общежитие семинаристов, к счастью там почти никого не было, убило всего несколько человек! Снаряды рвались в частных квартирах!

Он все больше воодушевлялся, постепенно речь его выровнялась и полилась потоком:

— В воздухе стоял невыносимый гул от пальбы! Стекла в окнах дребезжали и лопались! Дома тряслись так сильно, что падали картины со стен!

Дошло до драматических пауз и картинных жестов — асессор Ольшанский наверняка посещал все без исключения банкеты и собрания, где произносил долгие речи и тосты.

— Мы лежали на полу в передней без окон, совершенно изнуренные от бессонных ночей и беспрерывного гула. Но моральное состояние было хуже физического! Все явственнее к звукам артиллерии примешивались ружейные залпы и стук пулеметов. Осколки лязгали о камни мостовой, пули дождем сыпались на крышу. Стреляли так сильно, что уже нельзя было различать ударов! Мы все спустились в более безопасный вестибюль, — это слово он произнес на французский манер, — первого этажа и молча думали о смерти! Только ваш приход успокоил нас, обыватель ощутил некоторое облегчение, так как почувствовал организованную армию и твердую власть. И тут такое!

Он чуть было не пустился в описание чекистских мерзостей, но тут ребята притащили найденное пальто с бобровым воротником:

— Ваше?

— Да! Да! А остальное? Портисигар, портмоне, портфель…

— Пока нет возможности найти все. Давайте-ка мы отправим вас домой…

— Там стреляют! — чуть не взвизгнул Ольшанский, хотя стрельбы на улицах уже несколько дней как не наблюдалось.

— Не бойтесь, мы дадим вам сопровождающих.

— Я не дойду, я измучен…

— Вы живете за углом, неужели не осилите двести сажен?

Он встал на демонстративно дрожащие ноги, принял пальто и с видом оскорбленной невинности удалился, поддерживаемый под локотки двумя чуть не ржущими хлопцами.

Вот уж подвезло со свойственниками, надеюсь, триста метров он сможет пройти, ноги не подкосятся. Наверное, это прочитала у меня на лице вернувшаяся Татьяна:

— Не обижайся, он, в сущности, хороший человек.

— Нисколько не обижаюсь, — я чмокнул ее в висок.

Дальше кое-как не без подсказок Шаровского наладили работу: делопроизводители подавали бумаги, арестованные следователи объясняли, кого и за что взяли, а мы, как при разгрузке Александровской тюрьмы, образовали тройку и почти всех выпускали. В самом деле, не может быть основанием для ареста и обвинений в контрреволюции должность профессора университета!